Чудесный мир литературы!


 А. И. Куприн. - Форум
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Модератор форума: Катюшка, brig 
Форум » Форум » Форум для всех » А. И. Куприн. (Рассказы Куприна.)
А. И. Куприн.
КатюшкаДата: Вторник, 29.04.2008, 22:18 | Сообщение # 1
(= КроШка ♥ КеТТи =)
Группа: Администраторы
Сообщений: 54
Репутация: 5
Статус: Offline
Приветствую!
Давайте писать биографию и рассказы Куприна.
Рассказы для чтения:
"Белый пудель"
"Чудесный доктор" (или чудный, честно говоря, не помню...)
"Гамбринус"
"Тапёр"
Желаю удачи!


♥ КроШкА КеТТи, каЖетьСя КраснЕеТ...=)) ♥

____________________________--
КалиСтратОва КатЮ...^^

 
musssjaДата: Среда, 30.04.2008, 15:38 | Сообщение # 2
kokan!!XD RulEZZZ!!
Группа: Проверенные
Сообщений: 25
Репутация: 1
Статус: Offline
a Belei Pudel objazatelno raspe4atovat.Daza esli u menja est knizka. help
 
КатюшкаДата: Понедельник, 05.05.2008, 18:31 | Сообщение # 3
(= КроШка ♥ КеТТи =)
Группа: Администраторы
Сообщений: 54
Репутация: 5
Статус: Offline
Белый пудель
Узкими горными тропинками, от одного дачного поселка до другого,
пробиралась вдоль южного берега Крыма маленькая бродячая труппа. Впереди
обыкновенно бежал, свесив набок длинный розовый язык, белый пудель Арто,
остриженный наподобие льва. У перекрестков он останавливался и, махая
хвостом, вопросительно оглядывался назад. По каким-то ему одному известным
признакам он всегда безошибочно узнавал дорогу и, весело болтая мохнатыми
ушами, кидался галопом вперед. За собакой шел двенадцатилетний мальчик
Сергей, который держал под левым локтем свернутый ковер для акробатических
упражнений, а в правой нес тесную и грязную клетку со щеглом, обученным
вытаскивать из ящика разноцветные бумажки с предсказаниями на будущую
жизнь. Наконец сзади плелся старший член труппы - дедушка Мартын Лодыжкин,
с шарманкой на скрюченной спине.
Шарманка была старинная, страдавшая хрипотой, кашлем и перенесшая на
своем веку не один десяток починок. Играла она две вещи: унылый немецкий
вальс Лаунера и галоп из "Путешествий в Китай" - обе бывшие в моде лет
тридцать - сорок тому назад, по теперь всеми позабытые. Кроме того, были в
шарманке две предательские трубы. У одной - дискантовой - пропал голос;
она совсем не играла, и поэтому, когда до нее доходила очередь, то вся
музыка начинала как бы заикаться, прихрамывать и спотыкаться. У другой
трубы, издававшей низкий звук, не сразу закрывался клапан: раз загудев,
она тянула одну и ту же басовую ноту, заглушая и сбивая все другие звуки,
до тех пор пока ей вдруг не приходило желание замолчать. Дедушка сам
сознавал эти недостатки своей машины и иногда замечал шутливо, но с
оттенком тайной грусти:
- Что поделаешь?.. Древний орган... простудный... Заиграешь - дачники
обижаются: "Фу, говорят, гадость какая!" А ведь пьесы были очень хорошие,
модные, но только нынешние господа нашей музыки совсем не обожают. Им
сейчас "Гейшу" подавай, "Под двуглавым орлом", из "Продавца птиц" - вальс.
Опять-таки трубы эти... Носил я орган к мастеру - и чинить не берется.
"Надо, говорит, новые трубы ставить, а лучше всего, говорит, продай ты
свою кислую дребедень в музей... вроде как какой-нибудь памятник..." Ну,
да уж ладно! Кормила она нас с тобой, Сергей, до сих пор, бог даст и еще
покормит.
Дедушка Мартын Лодыжкин любил свою шарманку так, как можно любить
только живое, близкое, пожалуй, даже родственное существо. Свыкнувшись с
ней за многие годы тяжелой бродячей жизни, он стал наконец видеть в ней
что-то одухотворенное, почти сознательное. Случалось иногда, что ночью, во
время ночлега, где-нибудь на грязном постоялом дворе, шарманка, стоявшая
на полу, рядом с дедушкиным изголовьем, вдруг издавала слабый звук,
печальный, одинокий и дрожащий: точно старческий вздох. Тогда Лодыжкин
тихо гладил ее по резному боку и шептал ласково:
- Что, брат? Жалуешься?.. А ты терпи...
Столько же, сколько шарманку, может быть, даже немного больше, он любил
своих младших спутников в вечных скитаниях: пуделя Арто и маленького
Сергея. Мальчика он взял пять лет тому назад "напрокат" у забулдыги,
вдового сапожника, обязавшись за это уплачивать по два рубля в месяц. Но
сапожник вскоре умер, и Сергей остался навеки связанным с дедушкой и
душою, и мелкими житейскими интересами.

2

Тропинка шла вдоль высокого прибрежного обрыва, извиваясь в тени
столетних маслин. Море иногда мелькало между деревьями, и тогда казалось,
что, уходя вдаль, оно в то же время подымается вверх спокойной могучей
стеной, и цвет его был еще синее, еще гуще в узорчатых прорезах, среди
серебристо-зеленой листвы. В траве, в кустах кизиля и дикого шиповника, в
виноградниках и на деревьях - повсюду заливались цикады; воздух дрожал от
их звенящего, однообразного, неумолчного крика. День выдался знойный,
безветренный, и накалившаяся земля жгла подошвы ног.
Сергей, шедший, по обыкновению, впереди дедушки, остановился и ждал,
пока старик не поравнялся с ним.
- Ты что, Сережа? - спросил шарманщик.
- Жара, дедушка Лодыжкин... нет никакого терпения! Искупаться бы...
Старик на ходу привычным движением плеча поправил на спине шарманку и
вытер рукавом вспотевшее лицо.
- На что бы лучше! - вздохнул он, жадно поглядывая вниз, на прохладную
синеву моря. - Только ведь после купанья еще больше разморит. Мне один
знакомый фельдшер говорил: соль эта самая на человека действует... значит,
мол, расслабляет... Соль-то морская...
- Врал, может быть? - с сомнением заметил Сергей.
- Ну, вот, врал! Зачем ему врать? Человек солидный, непьющий... домишко
у него в Севастополе. Да потом здесь и спуститься к морю негде. Подожди,
дойдем ужотко до Мисхора, там и пополощем телеса свои грешные. Перед
обедом оно лестно, искупаться-то... а потом, значит, поспать трошки... и
отличное дело...
Арто, услышавший сзади себя разговор, повернулся и подбежал к людям.
Его голубые добрые глаза щурились от жары и глядели умильно, а высунутый
длинный язык вздрагивал от частого дыхания.
- Что, брат песик? Тепло? - спросил дедушка.
Собака напряженно зевнула, завив язык трубочкой, затряслась всем телом
и тонко взвизгнула.
- Н-да, братец ты мой, ничего не поделаешь... Сказано: в поте лица
твоего, - продолжал наставительно Лодыжкин. - Положим, у тебя, примерно
сказать, не лицо, а морда, а все-таки... Ну, пошел, пошел вперед, нечего
под ногами вертеться... А я, Сережа, признаться сказать, люблю, когда эта
самая теплынь. Орган вот только мешает, а то, кабы не работа, лег бы
где-нибудь на траве, в тени, пузом, значит, вверх, и полеживай себе. Для
наших старых костей это самое солнце - первая вещь.
Тропинка спустилась вниз, соединившись с широкой, твердой, как камень,
ослепительно-белой дорогой. Здесь начинался старинный графский парк, в
густой зелени которого были разбросаны красивые дачи, цветники, оранжереи
и фонтаны. Лодыжкин хорошо знал эти места; каждый год обходил он их одно
за другим во время виноградного сезона, когда весь Крым наполняется
нарядной, богатой и веселой публикой. Яркая роскошь южной природы не
трогала старика, но зато многое восхищало Сергея, бывшего здесь впервые.
Магнолии, с их твердыми и блестящими, точно лакированными листьями и
белыми, с большую тарелку величиной, цветами; беседки, сплошь затканные
виноградом, свесившим вниз тяжелые гроздья; огромные многовековые платаны
с их светлой корой и могучими кронами; табачные плантации, ручьи и
водопады, и повсюду - на клумбах, на изгородях, на стенах дач - яркие,
великолепные душистые розы, - все это не переставало поражать своей живой
цветущей прелестью наивную душу мальчика. Он высказывал свои восторги
вслух, ежеминутно теребя старика за рукав.
- Дедушка Лодыжкин, а дедушка, глянь-кось, в фонтане-то - золотые
рыбы!.. Ей-богу, дедушка, золотые, умереть мне на месте! - кричал мальчик,
прижимаясь лицом к решетке, огораживающей сад с большим бассейном
посредине. - Дедушка, а персики! Бона сколько! На одном дереве!
- Иди-иди, дурашка, чего рот разинул! - подталкивал его шутливо старик.
- Погоди, вот дойдем мы до города Новороссийского и, значит, опять
подадимся на юг. Там действительно места, - есть на что посмотреть.
Сейчас, примерно сказать, пойдут тебе Сочи, Адлер, Туапсе, а там, братец
ты мой, Сухум, Батум... Глаза раскосишь глядемши... Скажем, примерно -
пальма. Удивление! Ствол у нее мохнатый, на манер войлока, а каждый лист
такой большой, что нам с тобой обоим укрыться впору.
- Ей-богу? - радостно удивился Сергей.
- Постой, сам увидишь. Да мало ли там чего? Апельцын, например, или
хоть, скажем, тот же лимон... Видал небось в лавочке?
- Ну?
- Просто так себе и растет в воздухе. Без ничего, прямо на дереве, как
у нас, значит, яблоко или груша... И народ там, братец, совсем диковинный:
турки, персюки, черкесы разные, все в халатах и с кинжалами... Отчаянный
народишка! А то бывают там, братец, эфиопы. Я их в Батуме много раз видел.
- Эфиопы? Знаю. Это которые с рогами, - уверенно сказал Сергей.
- Рогов, положим, у них нет, это враки. Но черные, как сапог, и даже
блестят. Губищи у них красные, толстенные, а глазищи белые, а волосы
курчавые, как на черном баране.
- Страшные поди... эфиопы-то эти?
- Как тебе сказать? С непривычки оно точно... опасаешься немного, ну, а
потом видишь, что другие люди не боятся, и сам станешь посмелее... Много
там, братец мой, всякой всячины. Придем - сам увидишь. Одно только плохо -
лихорадка. Потому кругом болота, гниль, а притом же жарища. Тамошним-то
жителям ничего, не действует на них, а пришлому человеку приходится плохо.
Одначе будет нам с тобой, Сергей, языками трепать. Лезь-ка в калитку. На
этой даче господа живут очень хорошие... Ты меня спроси: уж я все знаю!
Но день выдался для них неудачный. Из одних мест их прогоняли, едва
завидев издали, в других, при первых же хриплых и гнусавых звуках
шарманки, досадливо и нетерпеливо махали на них с балконов руками, в
третьих прислуга заявляла, что "господа еще не приехамши". На двух дачах
им, правда, заплатили за представление, но очень мало. Впрочем, дедушка
никакой низкой платой не гнушался. Выходя из ограды на дорогу, он с
довольным видом побрякивал в кармане медяками и говорил добродушно:
- Две да пять, итого семь копеек... Что ж, брат Сереженька, и это
деньги. Семь раз по семи, - вот он и полтинник набежал, значит, все мы
трое сыты, и ночлег у нас есть, и старичку Лодыжкину, по его слабости,
можно рюмочку пропустить, недугов многих ради... Эх, не понимают этого
господа! Двугривенный дать ему жалко, а пятачок стыдно... ну и велят идти
прочь. А ты лучше дай хоть три копейки... Я ведь не обижаюсь, я ничего...
зачем обижаться?
Вообще Лодыжкин был скромного нрава и, даже когда его гнали, не роптал.
Но сегодня и его вывела из обычного благодушного спокойствия одна
красивая, полная, с виду очень добрая дама, владелица прекрасной дачи,
окруженной садом с цветами. Она внимательно слушала музыку, еще
внимательнее глядела на акробатические упражнения Сергея и на смешные
"штучки" Арто, после этого долго и подробно расспрашивала мальчика о том,
сколько ему лет и как его зовут, где он выучился гимнастике, кем ему
приходится старик, чем занимались его родители и т.д.; потом приказала
подождать и ушла в комнаты.
Она не появлялась минут десять, а то и четверть часа, и чем дольше
тянулось время, тем более разрастались у артистов неопределенные, но
заманчивые надежды. Дедушка даже шепнул мальчугану, прикрыв из
осторожности рот ладонью, как щитком:
- Ну, Сергей, счастье наше, ты только слушай меня: я, брат, все знаю.
Может быть, из платья что-нибудь даст или из обуви. Это уж верно!..
Наконец барыня вышла на балкон, швырнула сверху в подставленную шляпу
Сергея маленькую белую монетку и тотчас же скрылась. Монета оказалась
старым, стертым с обеих сторон и вдобавок дырявым гривенником. Дедушка
долго с недоумением рассматривал ее. Он уже вышел на дорогу и отошел
далеко от дачи, по все еще держал гривенник на ладони, как будто взвешивая
его.
- Н-да-а... Ловко! - произнес он, внезапно остановившись. - Могу
сказать... А мы-то, три дурня, старались. Уж лучше бы она хоть пуговицу
дала, что ли. Ту по крайности куда-нибудь пришить можно. А что я с этой
дрянью буду делать? Барыня небось думает: все равно старик кому-нибудь ее
ночью спустит, потихоньку, значит. Нет-с, очень ошибаетесь, сударыня.
Старик Лодыжкин такой гадостью заниматься не станет. Да-с! Вот вам ваш
драгоценный гривенник! Вот!
И он с негодованием и с гордостью бросил монету, которая, слабо
звякнув, зарылась в белую дорожную пыль.
Таким образом старик с мальчиком и с собакой обошли весь дачный поселок
и уж собирались сойти к морю. По левую сторону оставалась еще одна,
последняя, дача. Ее не было видно из-за высокой белой стены, над которой,
с той стороны, возвышался плотный строй тонких запыленных кипарисов,
похожих на длинные черно-серые веретена. Только сквозь широкие чугунные
ворота, похожие своей причудливой резьбой на кружево, можно было
рассмотреть уголок свежего, точно зеленый яркий шелк, газона, круглые
цветочные клумбы и вдали, на заднем плане, крытую сквозную аллею, всю
обвитую густым виноградом. Посредине газона стоял садовник, поливавший из
длинного рукава розы. Он прикрыл пальцем отверстие трубы, и от этого в
фонтане бесчисленных брызг солнце играло всеми цветами радуги.
Дедушка собирался было пройти мимо, но, заглянув в ворота, остановился
в недоумении.
- Подожди-ка малость, Сергей, - окликнул он мальчика. - Никак, там люди
шевелятся? Вот так история. Сколько лет здесь хожу, - и никогда ни души. А
ну-ка, вали, брат Сергей!
- "Дача Дружба", посторонним вход строго воспрещается, - прочитал
Сергей надпись, искусно выбитую на одном из столбов, поддерживавших
ворота.
- Дружба?.. - переспросил неграмотный дедушка. - Во-во! Это самое
настоящее слово - дружба. Весь день у нас заколодило, а уж тут мы с тобой
возьмем. Это я носом чую, на манер как охотничий пес. Арто, иси, собачий
сын! Вали смело, Сережа. Ты меня всегда спрашивай: уж я все знаю!


♥ КроШкА КеТТи, каЖетьСя КраснЕеТ...=)) ♥

____________________________--
КалиСтратОва КатЮ...^^

 
КатюшкаДата: Понедельник, 05.05.2008, 18:32 | Сообщение # 4
(= КроШка ♥ КеТТи =)
Группа: Администраторы
Сообщений: 54
Репутация: 5
Статус: Offline
3

Дорожки сада были усыпаны ровным крупным гравием, хрустевшим под
ногами, а с боков обставлены большими розовыми раковинами. На клумбах, над
пестрым ковром из разноцветных трав, возвышались диковинные яркие цветы,
от которых сладко благоухал воздух. В водоемах журчала и плескалась
прозрачная вода; из красивых ваз, висевших в воздухе между деревьями,
спускались гирляндами вниз вьющиеся растения, а перед домом, на мраморных
столбах, стояли два блестящие зеркальные шара, в которых странствующая
труппа отразилась вверх ногами, в смешном, изогнутом и растянутом виде.
Перед балконом была большая утоптанная площадка. Сергей расстелил на
ней свой коврик, а дедушка, установив шарманку на палке, уже приготовился
вертеть ручку, как вдруг неожиданное и странное зрелище привлекло их
внимание.
На террасу из внутренних комнат выскочил как бомба, издавая
пронзительные крики, мальчик лет восьми или десяти. Он был в легком
матросском костюмчике, с обнаженными руками и голыми коленками. Белокурые
волосы, все в крупных локонах, растрепались у него небрежно по плечам.
Следом за мальчиком выбежало еще шесть человек: две женщины в фартуках;
старый толстый лакей во фраке, без усов и без бороды, но с длинными седыми
бакенбардами; сухопарая, рыжая, красноносая девица в синем клетчатом
платье; молодая, болезненного вида, но очень красивая дама в кружевном
голубом капоте и, наконец, толстый лысый господин в чесунчевой паре и в
золотых очках. Все они были сильно встревожены, махали руками, говорили
громко и даже толкали друг друга. Сразу можно было догадаться, что
причиной их беспокойства является мальчик в матросском костюме, так
внезапно вылетевший на террасу.
Между тем виновник этой суматохи, ни на секунду не прекращая своего
визга, с разбегу повалился животом на каменный пол, быстро перекатился на
спину и с сильным ожесточением принялся дрыгать руками и ногами во все
стороны. Взрослые засуетились вокруг него. Старый лакей во фраке прижимал
с умоляющим видом обе руки к накрахмаленной рубашке, тряс своими длинными
бакенбардами и говорил жалобно:
- Батюшка барин!.. Николай Аполлонович!.. Не извольте огорчать
маменьку-с - встаньте... Будьте столь добренькие - выкушайте-с. Микстурка
очень сладенькая, один суроп-с. Извольте подняться...
Женщины в фартуках всплескивали руками и щебетали скоро-скоро
подобострастными и испуганными голосами. Красноносая девица кричала с
трагическими жестами что-то очень внушительное, но совершенно непонятное,
очевидно на иностранном языке. Рассудительным басом уговаривал мальчика
господин в золотых очках; при этом он наклонял голову то на один, то на
другой бок и степенно разводил руками. А красивая дама томно стонала,
прижимая тонкий кружевной платок к глазам:
- Ах, Трилли, ах, боже мой!.. Ангел мой, я умоляю тебя. Послушай же,
мама тебя умоляет. Ну, прими же, прими лекарство; увидишь, тебе
сразу-сразу станет легче: и животик пройдет и головка. Ну, сделай это для
меня, моя радость! Ну, хочешь, Трилли, мама станет перед тобой на колени?
Ну вот, смотри, я на коленях перед тобой. Хочешь, я тебе подарю золотой?
Два золотых? Пять золотых, Трилли? Хочешь живого ослика? Хочешь живую
лошадку?.. Да скажите же ему что-нибудь, доктор!..
- Послушайте, Трилли, будьте же мужчиной, - загудел толстый господин в
очках.
- Ай-яй-яй-я-а-а-а! - вопил мальчик, извиваясь по балкону и отчаянно
болтая ногами.
Несмотря на свое крайнее волнение, он все-таки норовил попадать
каблуками в животы и в ноги возившихся вокруг него людей, которые от
этого, впрочем, довольно ловко уклонялись.
Сергей, долго глядевший с любопытством и удивлением на эту сцену,
тихонько толкнул старика в бок.
- Дедушка Лодыжкин, что же это такое с ним? - спросил он шепотом. -
Никак, драть его будут?
- Ну вот, драть... Такой сам всякого посекет. Просто - блажной
мальчишка. Больной, должно быть.
- Шамашедчий? - догадался Сергей.
- А я почем знаю. Тише!..
- Ай-яй-а-а! Дряни! Дураки!.. - надрывался все громче и громче мальчик.
- Начинай, Сергей. Я знаю! - распорядился вдруг Лодыжкин и с
решительным видом завертел ручку шарманки.
По саду понеслись гнусавые, сиплые, фальшивые звуки старинного галопа.
Все на балконе разом встрепенулись, даже мальчик замолчал на несколько
секунд.
- Ах, боже мой, они еще больше расстроят бедного Трилли! - воскликнула
плачевно дама в голубом капоте. - Ах, да прогоните же их, прогоните
скорее! И эта грязная собака с ними. У собак всегда такие ужасные болезни.
Что же вы стоите, Иван, точно монумент?
Она с усталым видом и с отвращением замахала платком на артистов,
сухопарая красноносая девица сделала страшные глаза, кто-то угрожающе
зашипел... Человек во фраке быстро и мягко скатился с балкона и с
выражением ужаса на лице, широко растопырив в стороны руки, подбежал к
шарманщику.
- Эт-то что за безобразие! - захрипел он сдавленным, испуганным и в то
же время начальственно-сердитым шепотом. - Кто позволил? Кто пропустил?
Марш! Вон!..
Шарманка, уныло пискнув, замолкла.
- Господин хороший, дозвольте вам объяснить... - начал было деликатно
дедушка.
- Никаких! Марш! - закричал с каким-то даже свистом в горле фрачный
человек.
Его толстое лицо мигом побагровело, а глаза невероятно широко
раскрылись, точно вдруг вылезли наружу, и заходили колесом. Это было
настолько страшно, что дедушка невольно отступил на два шага назад.
- Собирайся, Сергей, - сказал он, поспешно вскидывая шарманку на спину.
- Идем!
Но не успели они сделать и десяти шагов, как с балкона понеслись новые
пронзительные крики:
- Ай-яй-яй! Мне! Хочу-у! А-а-а! Да-ай! Позвать! Мне!
- Но, Трилли!.. Ах, боже мой, Трилли! Ах, да воротите же их, -
застонала нервная дама. - Фу, как вы все бестолковы!.. Иван, вы слышите,
что вам говорят? Сейчас же позовите этих нищих!..
- Послушайте! Вы! Эй, как вас? Шарманщики! Вернитесь! - закричало с
балкона несколько голосов.
Толстый лакей с разлетавшимися в обе стороны бакенбардами, подпрыгивая,
как большой резиновый мяч, бегом бросился вслед уходящим артистам.
- Нет!.. Музыканты! Слушайте-ка! Назад!.. Назад!.. - кричал он,
задыхаясь и махая обеими руками. - Старичок почтенный, - схватил он
наконец за рукав дедушку, - заворачивай оглобли! Господа будут ваш
пантомин смотреть. Живо!..
- Н-ну, дела! - вздохнул, покрутив головой, дедушка, однако приблизился
к балкону, снял шарманку, укрепил ее перед собою на палке и заиграл галоп
с того самого места, на котором его только что прервали.
Суета на балконе затихла. Барыня с мальчиком и господин в золотых очках
подошли к самым перилам; остальные почтительно оставались на заднем плане.
Из глубины сада пришел садовник в фартуке и стал неподалеку от дедушки.
Откуда-то вылезший дворник поместился позади садовника. Это был огромный
бородатый мужчина с мрачным, узколобым, рябым лицом. Одет он был в новую
розовую рубашку, по которой шли косыми рядами крупные черные горошины.
Под хриплые, заикающиеся звуки галопа Сергей разостлал на земле коврик,
быстро скинул с ног парусиновые панталоны (они были сшиты из старого мешка
и сзади, на самом широком месте, украшались четырехугольным заводским
клеймом), сбросил с себя старую куртку и остался в стареньком нитяном
трико, которое, несмотря на многочисленные заплаты, ловко охватывало его
тонкую, но сильную и гибкую фигуру. У него уже выработались, путем
подражания взрослым, приемы заправского акробата. Взбегая на коврик, он на
ходу приложил руки к губам, а потом широким театральным движением
размахнул их в стороны, как бы посылая публике два стремительных поцелуя.
Дедушка одной рукой непрерывно вертел ручку шарманки, извлекая из нее
дребезжащий, кашляющий мотив, а другой бросал мальчику разные предметы,
которые тот искусно подхватывал на лету. Репертуар у Сергея был небольшой,
но работал он хорошо, "чисто", как говорят акробаты, и с охотой. Он
подкидывал вверх пустую пивную бутылку, так что она несколько раз
перевертывалась в воздухе, и вдруг, поймав ее горлышком на край тарелки,
несколько секунд держал ее в равновесии; жонглировал четырьмя костяными
шариками, а также двумя свечками, которые он одновременно ловил в
подсвечники; потом играл сразу тремя различными предметами - веером,
деревянной сигарой и дождевым зонтом. Все они летали у него по воздуху, не
прикасаясь к земле, и вдруг сразу зонт оказался над головой, сигара - во
рту, а веер кокетливо обмахивал лицо. В заключение Сергей сам несколько
раз перекувырнулся на ковре, сделал "лягушку", показал "американский узел"
и походил на руках. Истощив весь запас своих "трюков", он опять бросил в
публику два поцелуя и, тяжело дыша, подошел к дедушке, чтобы заменить его
у шарманки.
Теперь была очередь Арто. Пес это отлично знал, и уже давно скакал в
волнении всеми четырьмя лапами на дедушку, вылезавшего боком из лямки, и
лаял на него отрывистым, нервным лаем. Почем знать, может быть, умный
пудель хотел этим сказать, что, по его мнению, безрассудно заниматься
акробатическими упражнениями, когда Реомюр показывает двадцать два градуса
в тени? Но дедушка Лодыжкин с хитрым видом вытащил из-за спины тонкий
кизилевый хлыстик. "Так я и знал!" - с досадой пролаял в последний раз
Арто и лениво, непокорно поднялся на задние ноги, не сводя моргающих глаз
с хозяина.
- Служить, Арто! Так, так, так... - проговорил старик, держа над
головой пуделя хлыст. - Перевернись. Так. Перевернись... Еще, еще...
Танцуй, собачка, танцуй!.. Садись! Что-о? Не хочешь? Садись, тебе говорят.
А-а... то-то! Смотри! Теперь поздоровайся с почтеннейшей публикой! Ну!
Арто! - грозно возвысил голос Лодыжкин.
"Гав!" - брехнул с отвращением пудель. Потом поглядел, жалобно моргая
глазами, на хозяина и добавил еще два раза: "Гав, гав!"
"Нет, не понимает меня мой старик!" - слышалось в этом недовольном лае.
- Вот это - другое дело. Вежливость прежде всего. Ну, а теперь немножко
попрыгаем, - продолжал старик, протягивая невысоко над землею хлыст. -
Алле! Нечего, брат, язык-то высовывать. Алле!.. Гоп! Прекрасно! А ну-ка
еще, нох ейн маль... Алле!.. Гоп! Алле! Гоп! Чудесно, собачка. Придем
домой, я тебе морковки дам. А, ты морковку не кушаешь? Я и забыл совсем.
Тогда возьми мою чилиндру и попроси у господ. Может быть, они тебе
препожалуют что-нибудь повкуснее.
Старик поднял собаку на задние лапы и всунул ей в рот свой древний,
засаленный картуз, который он с таким тонким юмором называл "чилиндрой".
Держа картуз в зубах и жеманно переступая приседающими ногами, Арто
подошел к террасе. В руках у болезненной дамы появился маленький
перламутровый кошелек. Все окружающие сочувственно улыбались.
- Что? Не говорил я тебе? - задорно шепнул дедушка, наклоняясь к
Сергею. - Ты меня спроси: уж я, брат, все знаю. Никак не меньше рубля.
В это время с террасы раздался такой отчаянный, резкий, почти
нечеловеческий вопль, что растерявшийся Арто выронил изо рта шапку и
вприпрыжку, с поджатым хвостом, боязливо оглядываясь назад, бросился к
ногам своего хозяина.
- Хочу-у-а-а! - закатывался, топая ногами, кудрявый мальчик. - Мне!
Хочу! Собаку-у-у! Трилли хочет соба-а-аку-у...
- Ах, боже мой! Ах! Николай Аполлоныч!.. Батюшка барин!.. Успокойся,
Трилли, умоляю тебя! - опять засуетились люди на балконе.
- Собаку! Подай собаку! Хочу! Дряни, черти, дураки! - выходил из себя
мальчик.
- Но, ангел мой, не расстраивай себя! - залепетала над ним дама в
голубом капоте. - Ты хочешь погладить собачку? Ну, хорошо, хорошо, моя
радость, сейчас. Доктор, как вы полагаете, можно Трилли погладить эту
собаку?
- Вообще говоря, я не советовал бы, - развел тот руками, - но если
надежная дезинфекция, например, борной кислотой или слабым раствором
карболки, то-о... вообще...
- Соба-а-аку!
- Сейчас, моя прелесть, сейчас. Итак, доктор, мы прикажем вымыть ее
борной кислотой и тогда... Но, Трилли, не волнуйся же так! Старик,
подведите, пожалуйста, вашу собаку сюда. Не бойтесь, вам заплатят.
Слушайте, она у вас не больная? Я хочу спросить, она не бешеная? Или,
может быть, у нее эхинококки?
- Не хочу погладить, не хочу! - ревел Трилли, пуская ртом и носом
пузыри. - Хочу совсем! Дураки, черти! Совсем мне! Хочу сам играть...
Навсегда!
- Послушайте, старик, подойдите сюда, - силилась перекричать его
барыня. - Ах, Трилли, ты убьешь маму своим криком. И зачем только пустили
этих музыкантов! Да подойдите же ближе, еще ближе... еще, вам говорят!..
Вот так... Ах, не огорчайся же, Трилли, мама сделает все, что хочешь.
Умоляю тебя. Мисс, да успокойте же наконец ребенка... Доктор, прошу вас...
Сколько же ты хочешь, старик?
Дедушка снял картуз. Лицо его приняло учтивое, сиротское выражение.
- Сколько вашей милости будет угодно, барыня, ваше
высокопревосходительство... Мы люди маленькие, нам всякое даяние -
благо... Чай, сами старичка не обидите...
- Ах, как вы бестолковы! Трилли, у тебя заболит горлышко. Ведь поймите,
что собака _ваша_, а не моя. Ну, сколько? Десять? Пятнадцать? Двадцать?
- А-а-а! Хочу-у! Дайте собаку, дайте собаку, - взвизгивал мальчик,
толкая лакея в круглый живот ногой.
- То есть... простите, ваше сиятельство, - замялся Лодыжкин. - Я -
человек старый, глупый... Сразу-то мне не понять... к тому же и глуховат
малость... то есть как это вы изволите говорить?.. За собаку?..
- Ах, мой бог!.. Вы, кажется, нарочно притворяетесь идиотом? - вскипела
дама. - Няня, дайте поскорее Трилли воды! Я вас спрашиваю русским языком,
за сколько вы хотите продать вашу собаку? Понимаете, вашу собаку,
собаку...
- Собаку! Соба-аку! - залился громче прежнего мальчик.
Лодыжкин обиделся и надел на голову картуз.
- Собаками, барыня, не торгую-с, - сказал он холодно и с достоинством.
- А этот лес, сударыня, можно сказать, нас двоих, - он показал большим
пальцем через плечо на Сергея, - нас двоих кормит, поит и одевает. И никак
этого невозможно, что, например, продать.
Трилли между тем кричал с пронзительностью паровозного свистка. Ему
подали стакан воды, но он яростно выплеснул его в лицо гувернантке.
- Да послушайте же, безумный старик!.. Нет вещи, которая бы не
продавалась, - настаивала дама, стискивая свои виски ладонями. - Мисс,
вытрите поскорей лицо и дайте мне мой мигренин. Может быть, ваша собака
стоит сто рублей? Ну, двести? Триста? Да отвечайте же, истукан! Доктор,
скажите ему что-нибудь, ради бога!
- Собирайся, Сергей, - угрюмо проворчал Лодыжкин. - Исту-ка-н... Арто,
иди сюда!..
- Э-э, постой-ка, любезный, - начальственным басом протянул толстый
господин в золотых очках. - Ты бы лучше не ломался, мои милый, вот что
тебе скажу. Собаке твоей десять рублей красная цена, да еще вместе с тобой
на придачу... Ты подумай, осел, сколько тебе дают!
- Покорнейше вас благодарю, барин, а только... - Лодыжкин, кряхтя,
вскинул шарманку за плечи. - Только никак это дело не выходит, чтобы,
значит, продавать. Уж вы лучше где-нибудь другого кобелька поищите...
Счастливо оставаться... Сергей, иди вперед!
- А паспорт у тебя есть? - вдруг грозно взревел доктор. - Я вас знаю,
канальи!
- Дворник! Семен! Гоните их! - закричала с искаженным от гнева лицом
барыня.
Мрачный дворник в розовой рубахе со зловещим видом приблизился к
артистам. На террасе поднялся страшный, разноголосый гам: ревел благим
матом Трилли, стонала его мать, скороговоркой причитали нянька с
поднянькой, густым басом, точно рассерженный шмель, гудел доктор. Но
дедушка и Сергей уж не имели времени посмотреть, чем все это кончится.
Предшествуемые изрядно струсившим пуделем, они почти бегом спешили к
воротам. А следом за ними шел дворник, подталкивая сзади, в шарманку, и
говорил угрожающим голосом:
- Шляетесь здесь, лабарданцы! Благодари еще бога, что по шее, старый
хрен, не заработал. А в другой раз придешь, так и знай, стесняться с тобой
не стану, намну загривок и стащу к господину вряднику. Шантрапа!
Долгое время старик и мальчик шли молча, но вдруг, точно по уговору,
взглянули друг на друга и рассмеялись: сначала захохотал Сергей, а потом,
глядя на него, но с некоторым смущением, улыбнулся и Лодыжкин.
- Что, дедушка Лодыжкин? Ты все знаешь? - поддразнил его лукаво Сергей.
- Да-а, брат. Обмишулились мы с тобой, - покачал головой старый
шарманщик. - Язвительный, однако, мальчугашка... Как его, такого,
вырастили, шут его возьми? Скажите на милость: двадцать пять человек
вокруг него танцы танцуют. Ну уж, будь в моей власти, я бы ему прописа-ал
ижу. Подавай, говорит, собаку? Этак что же? Он и луну с неба захочет, так
подавай ему и луну? Поди сюда, Арто, поди, моя собаченька. Ну, и денек
сегодня задался. Удивительно!
- На что лучше! - продолжал ехидничать Сергей. - Одна барыня платье
подарила, другая целковый дала. Все ты, дедушка Лодыжкин, наперед знаешь.
- А ты помалкивай, огарок, - добродушно огрызнулся старик. - Как от
дворника-то улепетывал, помнишь? Я думал, и не догнать мне тебя. Серьезный
мужчина - этот дворник.
Выйдя из парка, бродячая труппа спустилась крутой, сыпучей тропинкой к
морю. Здесь горы, отступив немного назад, дали место неширокой плоской
полосе, покрытой ровными, обточенными прибоем камнями, о которые теперь с
тихим шелестом ласково плескалось море. Саженях в двухстах от берега
кувыркались в воде дельфины, показывая из нее на мгновение свои жирные,
круглые спины. Вдали на горизонте, там, где голубой атлас моря окаймлялся
темно-синей бархатной лентой, неподвижно стояли стройные, чуть-чуть
розовые на солнце, паруса рыбачьих лодок.
- Тут и выкупаемся, дедушка Лодыжкин, - сказал решительно Сергей. На
ходу он уже успел, прыгая то на одной, то на другой ноге, стащить с себя
панталоны. - Давай я тебе пособлю орган снять.
Он быстро разделся, звонко хлопнул себя ладонями по голому, шоколадному
от загара телу и бросился в воду, подымая вокруг себя бугры кипящей пены.
Дедушка раздевался не торопясь. Прикрыв глаза ладонью от солнца и
щурясь, он с любовной усмешкой глядел на Сергея.
"Ничего себе растет паренек, - думал Лодыжкин, - даром что костлявый -
вон все ребра видать, а все-таки будет парень крепкий".
- Эй, Сережка! Ты больно далече-то не плавай. Морская свинья утащит.
- А я ее за хвост! - крикнул издали Сергей.
Дедушка долго постоял на солнышке, щупая у себя под мышками. В воду он
сошел очень осторожно и, прежде чем окунуться, старательно мочил себе
красное лысое темя и впалые бока. Тело у пего было желтое, дряблое и
бессильное, ноги - поразительно тонкие, а спина с выдавшимися острыми
лопатками была сгорблена от долголетнего таскания шарманки.
- Дедушка Лодыжкин, гляди! - крикнул Сергей.
Он перекувырнулся в воде, закинув себе ноги через голову. Дедушка, уже
влезший в воду по пояс и приседавший в ней с блаженным кряхтением, крикнул
тревожно:
- Ну, а ты не балуйся, поросенок. Смотри! Я т-тебя!
Арто неистово лаял и скакал по берегу. Его беспокоило, что мальчик
заплыл так далеко. "К чему показывать свою храбрость? - волновался пудель.
- Есть земля - и ходи по земле. Гораздо спокойнее".
Он и сам залез было в воду по брюхо и два-три раза лакнул ее языком. Но
соленая вода ему не понравилась, а легкие волны, шуршавшие о прибрежный
гравий, пугали его. Он выскочил на берег и опять принялся лаять на Сергея.
"К чему эти дурацкие фокусы? Сидел бы у берега, рядом со стариком. Ах,
сколько беспокойства с этим мальчишкой!"
- Эй, Сережа, вылезай, что ли, в самом деле, будет тебе! - позвал
старик.
- Сейчас, дедушка Лодыжкин, пароходом плыву. У-у-у-ух!
Он наконец подплыл к берегу, но прежде чем одеться, схватил на руки
Арто и, вернувшись с ним в море, бросил его далеко в воду. Собака тотчас
же поплыла назад, выставив наружу только одну морду со всплывшими наверх
ушами, громко и обиженно фыркая. Выскочив на сушу, она затряслась всем
телом, и тучи брызг полетели на старика и на Сергея.
- Постой-ка, Сережа, никак, это к нам? - сказал Лодыжкин, пристально
глядя вверх, на гору.
По тропинке быстро спускался вниз, неразборчиво крича и махая руками,
тот самый мрачный дворник в розовой рубахе с черными горошинами, который
четверть часа назад гнал странствующую труппу с дачи.
- Что ему надо? - спросил с недоумением дедушка.

4

Дворник продолжал кричать, сбегая вниз неловкой рысью, причем рукава
его рубахи трепались по ветру, а пазуха надувалась, как парус.
- О-го-го!.. Подождите трошки!..
- А чтоб тебя намочило да не высушило, - сердито проворчал Лодыжкин. -
Это он опять насчет Артошки.
- Давай, дедушка, накладем ему! - храбро предложил Сергей.
- А ну тебя, отвяжись... И что это за люди, прости господи!..
- Вы вот что... - начал запыхавшийся дворник еще издали. - Продавайте,
что ли, пса-то? Ну, никакого сладу с панычом. Ревет, как теля. "Подай да
подай собаку..." Барыня послала, купи, говорит, чего бы ни стоило.
- Довольно даже глупо это со стороны твоей барыни! - рассердился вдруг
Лодыжкин, который здесь, на берегу, чувствовал себя гораздо увереннее, чем
на чужой даче. - И опять, какая она мне такая барыня? Тебе, может быть,
барыня, а мне двоюродное наплевать. И пожалуйста... я тебя прошу... уйди
ты от нас, Христа ради... и того... и не приставай.
Но дворник не унимался. Он сел на камни, рядом со стариком, и говорил,
неуклюже тыча перед собой пальцами:
- Да пойми же ты, дурак-человек...
- От дурака и слышу, - спокойно отрезал дедушка.
- Да постой... не к тому я это... Вот, право, репей какой... Ты
подумай: ну, что тебе собака? Подобрал другого щенка, выучил стоять дыбки,
вот тебе и снова пес. Ну? Неправду, что ли, я говорю? А?
Дедушка внимательно завязывал ремень вокруг штанов. На настойчивые
вопросы дворника он ответил с деланным равнодушием:
- Бреши дальше... Я потом сразу тебе отвечу.
- А тут, брат ты мой, сразу - цифра! - горячился дворник. - Двести, а
не то триста целковых враз! Ну, обыкновенно, мне кое-что за труды... Ты
подумай только: три сотенных! Ведь это сразу можно бакалейную открыть...
Говоря таким образом, дворник вытащил из кармана кусок колбасы и
швырнул его пуделю. Арто поймал его на лету, проглотил в один прием и
искательно завилял хвостом.
- Кончил? - коротко спросил Лодыжкин.
- Да тут долго и кончать нечего. Давай пса - и по рукам.
- Та-ак-с, - насмешливо протянул дедушка. - Продать, значит, собачку?
- Обыкновенно - продать. Чего вам еще? Главное, папыч у нас такой
скаженный. Чего захотелось, так весь дом перебулгачит. Подавай - и все
тут. Это еще без отца, а при отце... святители вы наши!.. все вверх ногами
ходят. Барин у нас инженер, может быть, слышали, господин Обольянинов? По
всей России железные дороги строят. Мельонер! А мальчишка-то у нас один. И
озорует. Хочу поню живую - на тебе поню. Хочу лодку - на тебе всамделишную
лодку. Как есть ни в чем, ни в чем отказу...
- А луну?
- То есть в каких это смыслах?
- Говорю, луну он ни разу с неба не захотел?
- Ну вот... тоже скажешь - луну! - сконфузился дворник. - Так как же,
мил человек, лады у нас, что ли?
Дедушка, который успел уже в это время напялить на себя коричневый,
позеленевший на швах пиджак, гордо выпрямился, насколько ему позволяла
вечно согнутая спина.
- Я тебе одно скажу, парень, - начал он не без торжественности. -
Примерно, ежели бы у тебя был брат или, скажем, друг, который, значит, с
самого сыздетства. Постой, друже, ты собаке колбасу даром не стравляй...
сам лучше скушай... этим, брат, ее не подкупишь. Говорю, ежели бы у тебя
был самый что ни на есть верный друг... который сыздетства... То за
сколько бы ты его примерно продал?
- Приравнял тоже!..
- Вот те и приравнял. Ты так и скажи своему барину, который железную
дорогу строит, - возвысил голос дедушка. - Так и скажи: не все, мол,
продается, что покупается. Да! Ты собаку-то лучше не гладь, это ни к чему.
Арто, иди сюда, собачий сын, я т-тебе! Сергей, собирайся.
- Дурак ты старый, - не вытерпел наконец дворник.
- Дурак, да отроду так, а ты хам, Иуда, продажная душа, - выругался
Лодыжкин. - Увидишь свою генеральшу, кланяйся ей, скажи: от наших, мол, с
любовию вашим низкий поклон. Свертывай ковер, Сергей! Э-эх, спина моя,
спинушка! Пойдем.
- Значит, та-ак!.. - многозначительно протянул дворник.
- С тем и возьмите! - задорно ответил старик.
Артисты поплелись вдоль морского берега, опять вверх, по той же дороге.
Оглянувшись случайно назад, Сергей увидел, что дворник следит за ними. Вид
у него был задумчивый и угрюмый. Он сосредоточенно чесал всей пятерней под
съехавшей на глаза шапкой свой лохматый рыжий затылок.


♥ КроШкА КеТТи, каЖетьСя КраснЕеТ...=)) ♥

____________________________--
КалиСтратОва КатЮ...^^

 
КатюшкаДата: Понедельник, 05.05.2008, 18:33 | Сообщение # 5
(= КроШка ♥ КеТТи =)
Группа: Администраторы
Сообщений: 54
Репутация: 5
Статус: Offline
5

У дедушки Лодыжкина был давным-давно примечен одни уголок между
Мисхором и Алупкой, книзу от нижней дороги, где отлично можно было
позавтракать. Туда он и повел своих спутников. Неподалеку от моста,
перекинутого через бурливый и грязный горный поток, выбегала из-под земли,
в тени кривых дубов и густого орешника, говорливая, холодная струйка воды.
Она проделала в почве круглый неглубокий водоем, из которого сбегала в
ручей тонкой змейкой, блестевшей в траве, как живое серебро. Около этого
родника по утрам и по вечерам всегда можно было застать набожных турок,
пивших воду и творивших свои священные омовения.
- Грехи наши тяжкие, а запасы скудные, - сказал дедушка, садясь в
прохладе под орешником. - Ну-ка, Сережа, господи благослови!
Он вынул из холщового мешка хлеб, десяток красных томатов, кусок
бессарабского сыра "брынзы" и бутылку с прованским маслом. Соль была у
него завязана в узелок тряпочки сомнительной чистоты. Перед едой старик
долго крестился и что-то шептал. Потом он разломил краюху хлеба на три
неровные части: одну, самую большую, он протянул Сергею (малый растет -
ему надо есть), другую, поменьше, оставил для пуделя, самую маленькую взял
себе.
- Во имя отца и сына. Очи всех на тя, господи, уповают, - шептал он,
суетливо распределяя порции и поливая их из бутылки маслом. - Вкушай,
Сережа!
Не торопясь, медленно, в молчании, как едят настоящие труженики,
принялись трое за свой скромный обед. Слышно было только, как жевали три
пары челюстей. Арто ел свою долю в сторонке, растянувшись на животе и
положив на хлеб обе передние лапы. Дедушка и Сергей поочередно макали в
соль спелые помидоры, из которых тек по их губам и рукам красный, как
кровь, сок, и заедали их сыром и хлебом. Насытившись, они напились воды,
подставляя под струю источника жестяную кружку. Вода была прозрачная,
прекрасная на вкус и такая холодная, что от нее кружка даже запотела
снаружи. Дневной жар и длинный путь изморили артистов, которые встали
сегодня чуть свет. У дедушки слипались глаза. Сергей зевал и потягивался.
- Что, братику, разве нам лечь поспать на минуточку? - спросил дедушка.
- Дай-ка я в последний раз водицы попью. Ух, хорошо! - крякнул он, отнимая
от кружки рот и тяжело переводя дыхание, между тем как светлые капли
бежали с его усов и бороды. - Если бы я был царем, все бы эту воду пил...
с утра бы до ночи! Арто, иси, сюда! Ну вот, бог напитал, никто не видал, а
кто и видел, тот не обидел... Ох-ох-хонюшки-и!
Старик и мальчик легли рядом на траве, подмостив под головы свои старые
пиджаки. Над их головами шумела темная листва корявых, раскидистых дубов.
Сквозь нее синело чистое голубое небо. Ручей, сбегавший с камня на камень,
журчал так однообразно и так вкрадчиво, точно завораживал кого-то своим
усыпительным лепетом. Дедушка некоторое время ворочался, кряхтел и говорил
что-то, но Сергею казалось, что голос его звучит из какой-то мягкой и
сонной дали, а слова были непонятны, как в сказке.
- Перво дело - куплю тебе костюм: розовое трико с золотом... туфли тоже
розовые, атласные... В Киеве, в Харькове или, например, скажем, в городе
Одессе - там, брат, во какие цирки!.. Фонарей видимо-невидимо... все
электричество горит... Народу, может быть, тысяч пять, а то и больше...
почему я знаю? Фамилию мы тебе сочиним непременно итальянскую. Что такая
за фамилия Естифеев или, скажем, Лодыжкин? Чепуха одна - нет никакого в
ней воображения. А мы тебя в афише запустим - Антонио или, например, тоже
хорошо - Энрико или Альфонзо...
Дальше мальчик ничего не слыхал. Нежная и сладкая дремота овладела им,
сковав и обессилив его тело. Заснул и дедушка, потерявший вдруг нить своих
любимых послеобеденных мыслей о блестящем цирковом будущем Сергея. Один
раз ему сквозь сон показалось, что Арто на кого-то рычит. На мгновение в
его затуманенной голове скользнуло полусознательное и тревожное
воспоминание о давешнем дворнике в розовой рубахе, но, разморенный сном,
усталостью и жарой, он не смог встать, а только лениво, с закрытыми
глазами, окликнул собаку:
- Арто... куда? Я т-тебя, бродяга!
Но мысли его тотчас же спутались и расплылись в тяжелых и бесформенных
видениях.
Разбудил дедушку голос Сергея. Мальчик бегал взад и вперед по той
стороне ручья, пронзительно свистал и кричал громко, с беспокойством и
испугом:
- Арто, иси! Назад! Фью, фью, фью! Арто, назад!
- Ты что, Сергей, вопишь? - недовольно спросил Лодыжкин, с трудом
расправляя затекшую руку.
- Собаку мы проспали, вот что! - раздраженным голосом грубо ответил
мальчик. - Пропала собачка.
Он резко свистнул и еще раз закричал протяжно:
- Арто-о-о!
- Глупости ты выдумываешь!.. Вернется, - сказал дедушка. Однако он
быстро встал на ноги и стал кричать собаку сердитым, сиплым со сна,
старческим фальцетом:
- Арто, сюда, собачий сын!
Он торопливо, мелкими, путающимися шажками перебежал через мост и
поднялся вверх по шоссе, не переставая звать собаку. Перед ним лежало
видное глазу на полверсты, ровное, ярко-белое полотно дороги, но на нем -
ни одной фигуры, ни одной тени.
- Арто! Ар-то-шень-ка! - жалобно завыл старик.
Но вдруг он остановился, нагнулся низко к дороге и присел на корточки.
- Да-а, вот оно какое дело-то! - произнес старик упавшим голосом. -
Сергей! Сережа, поди-ка сюда.
- Ну, что там еще? - грубо отозвался мальчик, подходя к Лодыжкину. -
Вчерашний день нашел?
- Сережа... что это такое?.. Вот это, что это такое? Ты понимаешь? -
еле слышно спрашивал старик.
Он глядел на мальчика жалкими, растерянными глазами, а его рука,
показывавшая прямо в землю, ходила во все стороны.
На дороге в белой пыли валялся довольно большой недоеденный огрызок
колбасы, а рядом с ним во всех направлениях отпечатались следы собачьих
лап.
- Свел ведь, подлец, собаку! - испуганно прошептал дедушка, все еще
сидя на корточках. - Не кто, как он, - дело ясное... Помнишь, давеча у
моря-то он все колбасой прикармливал.
- Дело ясное, - мрачно и со злобой повторил Сергей.
Широко раскрытые глаза дедушки вдруг наполнились крупными слезами и
быстро замигали. Он закрыл их руками.
- Что же нам теперь делать, Сереженька? А? Делать-то нам что теперь? -
спрашивал старик, качаясь взад и вперед и беспомощно всхлипывая.
- Что делать, что делать! - сердито передразнил его Сергей. - Вставай,
дедушка Лодыжкин, пойдем!..
- Пойдем, - уныло и покорно повторил старик, подымаясь с земли. - Ну
что ж, пойдем, Сереженька!
Вышедший из терпения Сергей закричал на старика, как на маленького:
- Будет тебе, старик, дурака-то валять. Где это видано всамделе, чтобы
чужих собак заманивать? Чего ты глазами на меня хлопаешь? Неправду я
говорю? Прямо придем и скажем: "Подавай назад собаку!" А нет - к мировому,
вот и весь сказ.
- К мировому... да... конечно... Это верно, к мировому... - с
бессмысленной, горькой улыбкой повторял Лодыжкин. Но глаза его неловко и
конфузливо забегали. - К мировому... да... Только вот что, Сереженька...
не выходит это дело... чтобы к мировому...
- Как это не выходит? Закон один для всех. Чего им в зубы смотреть? -
нетерпеливо перебил мальчик.
- А ты, Сережа, не того... не сердись на меня. Собаку-то нам с тобой не
вернут. - Дедушка таинственно понизил голос. - Насчет пачпорта я опасаюсь.
Слыхал, что давеча господин говорил? Спрашивает: "А пачпорт у тебя есть?"
Вот она, какая история. А у меня, - дедушка сделал испуганное лицо и
зашептал еле слышно, - у меня, Сережа, пачпорт-то чужой.
- Как чужой?
- То-то вот - чужой. Свой я потерял в Таганроге, а может быть, украли
его у меня. Года два я потом крутился: прятался, взятки давал, писал
прошения... Наконец вижу, нет никакой моей возможности, живу точно заяц -
всякого опасаюсь. Покою вовсе не стало. А тут в Одессе, в ночлежке,
подвернулся один грек. "Это, говорит, сущие пустяки. Клади, говорит,
старик, на стол двадцать пять рублей, а я тебя навеки пачпортом обеспечу".
Раскинул я умом туда-сюда. Эх, думаю, пропадай моя голова. Давай, говорю.
И с тех пор, милый мой, вот я и живу по чужому пачпорту.
- Ах, дедушка, дедушка! - глубоко, со слезами в груди вздохнул Сергей.
- Собаку мне уж больно жалко... Собака-то уж хороша очень...
- Сереженька, родной мой! - протянул к нему старик дрожащие руки. - Да
будь только у меня пачпорт настоящий, разве я бы поглядел, что они
генералы? За горло бы взял!.. "Как так? Позвольте! Какое имеете полное
право чужих собак красть? Какой такой закон на это есть?" А теперь нам
крышка, Сережа. Приду я в полицию - первое дело: "Подавай пачпорт! Это ты
самарский мещанин Мартын Лодыжкин?" - "Я, вашескродие". А я, братец, и не
Лодыжкин вовсе и не мещанин, а крестьянин, Иван Дудкин. А кто таков этот
Лодыжкин - один бог его ведает. Почем я знаю, может, воришка какой или
беглый каторжник? Или, может быть, даже убивец? Нет, Сережа, ничего мы тут
не сделаем... Ничего, Сережа...
Голос у дедушки оборвался и захлебнулся. Слезы опять потекли по
глубоким, коричневым от загара морщинам. Сергей, который слушал
ослабевшего старика молча, с плотно сжатыми бронями, бледный от волнения,
вдруг взял его под мышки и стал подымать.
- Пойдем, дедушка, - сказал он повелительно и ласково в то же время. -
К черту пачпорт, пойдем! Не ночевать же нам на большой дороге.
- Милый ты мой, родной, - приговаривал, трясясь всем телом, старик. -
Собачка-то уж очень затейная... Артошенька-то наш... Другой такой не будет
у нас...
- Ладно, ладно... Вставай, - распоряжался Сергей. - Дай я тебя от
пыли-то очищу. Совсем ты у меня раскис, дедушка.
В этот день артисты больше не работали. Несмотря на свой юный возраст,
Сергей хорошо понимал все роковое значение этого страшного слова
"пачпорт". Поэтому он не настаивал больше ни на дальнейших розысках Арто,
ни на мировом, ни на других решительных мерах. Но пока он шел рядом с
дедушкой до ночлега, с лица его не сходило новое, упрямое и
сосредоточенное выражение, точно он задумал про себя что-то чрезвычайно
серьезное и большое.
Не сговариваясь, но, очевидно, по одному и тому же тайному побуждению,
они нарочно сделали значительный крюк, чтобы еще раз пройти мимо "Дружбы".
Перед воротами они задержались немного, в смутной надежде увидеть Арто или
хоть услышать издали его лай.
Но резные ворота великолепной дачи были плотно закрыты, и в тенистом
саду под стройными печальными кипарисами стояла важная, невозмутимая,
душистая тишина.
- Гос-спо-да! - шипящим голосом произнес старик, вкладывая в это слово
всю едкую горечь, переполнившую его сердце.
- Будет тебе, пойдем, - сурово приказал мальчик и потянул своего
спутника за рукав.
- Сереженька, может, убежит от них еще Артошка-то? - вдруг опять
всхлипнул дедушка. - А? Как ты думаешь, милый?
Но мальчик не ответил старику. Он шел впереди большими, твердыми
шагами. Его глаза упорно смотрели вниз на дорогу, а тонкие брови сердито
сдвинулись к переносью.

6

Молча дошли они до Алупки. Дедушка всю дорогу кряхтел и вздыхал, Сергей
же сохранял на лице злое, решительное выражение. Они остановились на
ночлег в грязной турецкой кофейной, носившей блестящее название "Ылдыз",
что значит по-турецки "звезда". Вместе с ними ночевали греки - каменотесы,
землекопы - турки, несколько человек русских рабочих, перебивавшихся
поденным трудом, а также несколько темных, подозрительных бродяг, которых
так много шатается по югу России. Все они, как только кофейная закрылась в
определенный час, разлеглись на скамьях, стоящих вдоль стен, и прямо на
полу, причем те, что были поопытнее, положили, из нелишней
предосторожности, себе под голову все, что у них было наиболее ценного из
вещей и из платья.
Было далеко за полночь, когда Сергей, лежавший на полу рядом с
дедушкой, осторожно поднялся и стал бесшумно одеваться. Сквозь широкие
окна лился в комнату бледный свет месяца, стелился косым, дрожащим
переплетом по полу и, падая на спящих вповалку людей, придавал их лицам
страдальческое и мертвое выражение.
- Ты куда носью ходись, мальцук? - сонно окликнул Сергея у дверей
хозяин кофейной, молодой турок Ибрагим.
- Пропусти. Надо! - сурово, деловым тоном ответил Сергей. - Да вставай,
что ли, турецкая лопатка!
Зевая, почесываясь и укоризненно причмокивая языком, Ибрагим отпер
двери. Узкие улицы татарского базара были погружены в густую темно-синюю
тень, которая покрывала зубчатым узором всю мостовую и касалась подножий
домов другой, освещенной стороны, резко белевшей в лунном свете своими
низкими стенами. На дальних окраинах местечка лаяли собаки. Откуда-то, с
верхнего шоссе, доносился звонкий и дробный топот лошади, бежавшей
иноходью.
Миновав белую, с зеленым куполом, в виде луковицы, мечеть, окруженную
молчаливой толпой темных кипарисов, мальчик спустился по тесному кривому
переулку на большую дорогу. Для легкости Сергей не взял с собой верхней
одежды, оставшись в одном трико. Месяц светил ему в спину, и тень мальчика
бежала впереди его черным, странным, укороченным силуэтом. По обоим бокам
шоссе притаился темный курчавый кустарник. Какая-то птичка кричала в нем
однообразно, через ровные промежутки, тонким, нежным голосом: "Сплю!..
Сплю!.." И казалось, что она покорно сторожит в ночной тишине какую-то
печальную тайну, и бессильно борется со сном и усталостью, и тихо, без
надежды, жалуется кому-то: "Сплю, сплю!.." А над темными кустами и над
синеватыми шапками дальних лесов возвышался, упираясь своими двумя зубцами
в небо, Ай-Петри - такой легкий, резкий, воздушный, как будто он был
вырезан из гигантского куска серебряного картона.
Сергею было немного жутко среди этого величавого безмолвия, в котором
так отчетливо и дерзко раздавались его шаги, но в то же время в сердце его
разливалась какая-то щекочущая, головокружительная отвага. На одном
повороте вдруг открылось море. Огромное, спокойное, оно тихо и
торжественно зыбилось. От горизонта к берегу тянулась узкая, дрожащая
серебряная дорожка; среди моря она пропадала, - лишь кое-где изредка
вспыхивали ее блестки, - и вдруг у самой земли широко расплескивалась
живым, сверкающим металлом, опоясывая берег.
Беззвучно проскользнул Сергей в деревянную калитку, ведущую в парк.
Там, под густыми деревьями, было совсем темно. Издали слышался шум
неугомонного ручья и чувствовалось его сырое, холодное дыхание. Отчетливо
застучала под ногами деревянная настилка моста. Вода под ним была черная и
страшная. Вот наконец и высокие чугунные ворота, узорчатые, точно кружево,
и обвитые ползучими стеблями глициний. Лунный свет, прорезавшись сквозь
чащу деревьев, скользил по резьбе ворот слабыми фосфорическими пятнами. По
ту сторону был мрак и чутко-пугливая тишина.
Было несколько мгновений, в течение которых Сергей испытывал в душе
колебание, почти страх. Но он поборол в себе эти томительные чувства и
прошептал:
- А все-таки я полезу! Все равно!
Взобраться ему было нетрудно. Изящные чугунные завитки, составлявшие
рисунок ворот, служили верными точками опоры для цепких рук и маленьких
мускулистых ног. Над воротами на большой высоте перекинулась со столба на
столб широкая каменная арка. Сергей ощупью взлез на нее, потом, лежа на
животе, спустил ноги вниз, на другую сторону, и стал понемногу сталкивать
туда же все туловище, не переставая искать ногами какого-нибудь выступа.
Таким образом он уже совсем перевесился через арку, держась за ее край
только пальцами вытянутых рук, но его ноги все еще не встречали опоры. Он
не мог сообразить тогда, что арка над воротами выступала внутрь гораздо
дальше, чем кнаружи, и по мере того как затекали его руки и как тяжелее
свисало вниз обессилевшее тело, ужас все сильнее проникал в его душу.
Наконец он не выдержал. Его пальцы, цеплявшиеся за острый угол,
разжались, и он стремительно полетел вниз.
Он слышал, как заскрежетал под ним крупный гравий, и почувствовал
острую боль в коленях. Несколько секунд он стоял на четвереньках,
оглушенный падением. Ему казалось, что сейчас проснутся все обитатели
дачи, прибежит мрачный дворник в розовой рубахе, подымется крик,
суматоха... Но, как и прежде, в саду была глубокая, важная тишина. Только
какой-то низкий, монотонный, жужжащий звук разносился по всему саду:
"Жжу... жжу... жжу..."
"Ах, ведь это шумит у меня в ушах!" - догадался Сергей. Он поднялся на
ноги; все было страшно, таинственно, сказочно-красиво в саду, точно
наполненном ароматными снами. На клумбах тихо шатались, с неясной тревогой
наклоняясь друг к другу, словно перешептываясь и подглядывая, едва видимые
в темноте цветы. Стройные, темные, пахучие кипарисы медленно кивали своими
острыми верхушками с задумчивым и укоряющим выражением. А за ручьем, в
чаще кустов, маленькая усталая птичка боролась со сном и с покорной
жалобой повторяла:
"Сплю!.. Сплю!.. Сплю!.."
Ночью, среди перепутавшихся на дорожках теней, Сергей не узнал места.
Он долго бродил по скрипучему гравию, пока не вышел к дому.
Никогда в жизни мальчик не испытывал такого мучительного ощущения
полной беспомощности, заброшенности и одиночества, как теперь. Огромный
дом казался ему наполненным беспощадными притаившимися врагами, которые
тайно, с злобной усмешкой следили из темных окон за каждым движением
маленького, слабого мальчика. Молча и нетерпеливо ждали враги какого-то
сигнала, ждали чьего-то гневного, оглушительно грозного приказания.
- Только не в доме... в доме ее не может быть! - прошептал, как сквозь
сон, мальчик. - В доме она выть станет, надоест...
Он обошел дачу кругом. С задней стороны, на широком дворе, было
расположено несколько построек, более простых и незатейливых с виду,
очевидно, предназначенных для прислуги. Здесь, так же как и в большом
доме, ни в одном окне не было видно огня; только месяц отражался в темных
стеклах мертвым неровным блеском. "Не уйти мне отсюда, никогда не уйти!.."
- с тоской подумал Сергей. Вспомнился ему на миг дедушка, старая шарманка,
ночлеги в кофейных, завтраки у прохладных источников. "Ничего, ничего
этого больше не будет!" - печально повторил про себя Сергей. Но чем
безнадежнее становились его мысли, тем более страх уступал в его душе
место какому-то тупому и спокойно-злобному отчаянию.
Тонкий, словно стонущий визг вдруг коснулся его слуха. Мальчик
остановился, не дыша, с напряженными мускулами, вытянувшись на цыпочках.
Звук повторился. Казалось, он исходил из каменного подвала, около которого
Сергей стоял и который сообщался с наружным воздухом рядом-грубых,
маленьких четырехугольных отверстий без стекол. Ступая по какой-то
цветочной куртине, мальчик подошел к стене, приложил лицо к одной из
отдушин и свистнул. Тихий, сторожкий шум послышался где-то внизу, но
тотчас же затих.
- Арто! Артошка! - позвал Сергей дрожащим шепотом.
Неистовый, срывающийся лай сразу наполнил весь сад, отозвавшись во всех
его уголках. В этом лае вместе с радостным приветом смешивались и жалоба,
и злость, и чувство физической боли. Слышно было, как собака изо всех сил
рвалась в темном подвале, силясь от чего-то освободиться.
- Арто! Собакушка!.. Артошенька!.. - вторил ей плачущим голосом
мальчик.
- Цыц, окаянная! - раздался снизу зверский, басовый крик. - У,
каторжная!
Что-то стукнуло в подвале. Собака залилась длинным прерывистым воем.
- Не смей бить! Не смей бить собаку, проклятый! - закричал в
исступлении Сергей, царапая ногтями каменную стену.
Все, что произошло потом, Сергей помнил смутно, точно в каком-то бурном
горячечном бреду. Дверь подвала широко с грохотом распахнулась, и из нее
выбежал дворник. В одном нижнем белье, босой, бородатый, бледный от яркого
света луны, светившей прямо ему в лицо, он показался Сергею великаном,
разъяренным сказочным чудовищем.
- Кто здесь бродит? Застрелю! - загрохотал, точно гром, его голос по
саду. - Воры! Грабят!
Но в ту же минуту из темноты раскрытой двери, как белый прыгающий
комок, выскочил с лаем Арто. На шее у него болтался обрывок веревки.
Впрочем, мальчику было не до собаки. Грозный вид дворника охватил его
сверхъестественным страхом, связал его ноги, парализовал все его маленькое
тонкое тело. Но к счастью, этот столбняк продолжался недолго. Почти
бессознательно Сергей испустил пронзительный, долгий, отчаянный вопль и
наугад, не видя дороги, не помня себя от испуга, пустился бежать прочь от
подвала.
Он мчался, как птица, крепко и часто ударяя о землю ногами, которые
внезапно сделались крепкими, точно две стальные пружины. Рядом с ним
скакал, заливаясь радостным лаем, Арто. Сзади тяжело грохотал по песку
дворник, яростно рычавший какие-то ругательства.
С размаху Сергей наскочил на ворота, но мгновенно не подумал, а скорее
инстинктивно почувствовал, что здесь дороги нет. Между каменной стеной и
растущими вдоль нее кипарисами была узкая темная лазейка. Не раздумывая,
подчиняясь одному чувству страха, Сергей, нагнувшись, юркнул в нее и
побежал вдоль стены. Острые иглы кипарисов, густо и едко пахнувших смолой,
хлестали его по лицу. Он спотыкался о корни, падал, разбивая себе в кровь
руки, но тотчас же вставал, не замечая даже боли, и опять бежал вперед,
согнувшись почти вдвое, не слыша своего крика. Арто кинулся следом за ним.
Так бежал он по узкому коридору, образованному с одной стороны -
высокой стеной, с другой - тесным строем кипарисов, бежал, точно маленький
обезумевший от ужаса зверек, попавший в бесконечную западню. Во рту у него
пересохло, и каждое дыхание кололо в груди тысячью иголок. Топот дворника
доносился то справа, то слева, и потерявший голову мальчик бросался то
вперед, то назад, несколько раз пробегая мимо ворот и опять ныряя в
темную, тесную лазейку.
Наконец Сергей выбился из сил. Сквозь дикий ужас им стала постепенно
овладевать холодная, вялая тоска, тупое равнодушие ко всякой опасности. Он
сел под дерево, прижался к его стволу изнемогшим от усталости телом и
зажмурил глаза. Все ближе и ближе хрустел песок под грузными шагами врага.
Арто тихо подвизгивал, уткнув морду в колени Сергея.
В двух шагах от мальчика зашумели ветви, раздвигаемые руками. Сергей
бессознательно поднял глаза кверху и вдруг, охваченный невероятною
радостью, вскочил одним толчком на ноги. Он только теперь заметил, что
стена напротив того места, где он сидел, была очень низкая, не более
полутора аршин. Правда, верх ее был утыкан вмазанными в известку
бутылочными осколками, но Сергей не задумался над этим. Мигом схватил он
поперек туловища Арто и поставил его передними лапами на стену. Умный пес
отлично понял его. Он быстро вскарабкался на стену, замахал хвостом и
победно залаял.
Следом за ним очутился на стене и Сергей, как раз в то время, когда из
расступившихся ветвей кипарисов выглянула большая темная фигура. Два
гибких, ловких тела - собаки и мальчика - быстро и мягко прыгнули вниз на
дорогу. Вслед им понеслась, подобно грязному потоку, скверная, свирепая
ругань.
Был ли дворник менее проворным, чем два друга, устал ли он от круженья
по саду или просто не надеялся догнать беглецов, но он не преследовал их
больше. Тем не менее они долго еще бежали без отдыха, - оба сильные,
ловкие, точно окрыленные радостью избавления. К пуделю скоро вернулось его
обычное легкомыслие. Сергей еще оглядывался боязливо назад, а Арто уже
скакал на него, восторженно болтая ушами и обрывком веревки, и все
изловчался лизнуть его с разбега в самые губы.
Мальчик пришел в себя только у источника, у того самого, где накануне
днем они с дедушкой завтракали. Припавши вместе ртами к холодному водоему,
собака и человек долго и жадно глотали свежую, вкусную воду. Они
отталкивали друг друга, приподнимали на минуту кверху головы, чтобы
перевести дух, причем с губ звонко капала вода, и опять с новой жаждой
приникали к водоему, не будучи в силах от него оторваться. И когда они
наконец отвалились от источника и пошли дальше, то вода плескалась и
булькала в их переполненных животах. Опасность миновала, все ужасы этой
ночи прошли без следа, и им обоим весело и легко было идти по белой
дороге, ярко освещенной луной, между темными кустарниками, от которых уже
тянуло утренней сыростью и сладким запахом освеженного листа.
В кофейной "Ылдыз" Ибрагим встретил мальчика с укоризненным шепотом:
- И сто ти се сляесься, мальцук? Сто ти се сляесься? Вай-вай-вай,
нехоросо...
Сергей не хотел будить дедушку, но это сделал за него Арто. Он в одно
мгновение отыскал старика среди груды валявшихся на полу тел и, прежде чем
тот успел опомниться, облизал ему с радостным визгом щеки, глаза, нос и
рот. Дедушка проснулся, увидел на шее пуделя веревку, увидел лежащего
рядом с собой, покрытого пылью мальчика и понял все. Он обратился было к
Сергею за разъяснениями, но не мог ничего добиться. Мальчик уже спал,
разметав в стороны руки и широко раскрыв рот.Content-Disposition: form-data; name="smiles_on"


♥ КроШкА КеТТи, каЖетьСя КраснЕеТ...=)) ♥

____________________________--
КалиСтратОва КатЮ...^^

 
КатюшкаДата: Понедельник, 05.05.2008, 18:34 | Сообщение # 6
(= КроШка ♥ КеТТи =)
Группа: Администраторы
Сообщений: 54
Репутация: 5
Статус: Offline
Чудесный доктор:
Следующий рассказ не есть плод досужего вымысла. Все описанное мною
действительно произошло в Киеве лет около тридцати тому назад и до сих пор
свято, до мельчайших подробностей, сохраняется в преданиях того семейства,
о котором пойдет речь. Я, с своей стороны, лишь изменил имена некоторых
действующих лиц этой трогательной истории да придал устному рассказу
письменную форму.
- Гриш, а Гриш! Гляди-ка, поросенок-то... Смеется... Да-а. А во рту-то
у него!.. Смотри, смотри... травка во рту, ей-богу, травка!.. Вот
штука-то!
И двое мальчуганов, стоящих перед огромным, из цельного стекла, окном
гастрономического магазина, принялись неудержимо хохотать, толкая друг
друга в бок локтями, но невольно приплясывая от жестокой стужи. Они уже
более пяти минут торчали перед этой великолепной выставкой, возбуждавшей в
одинаковой степени их умы и желудки. Здесь, освещенные ярким светом
висящих ламп, возвышались целые горы красных крепких яблоков и апельсинов;
стояли правильные пирамиды мандаринов, нежно золотившихся сквозь
окутывающую их папиросную бумагу; протянулись на блюдах, уродливо разинув
рты и выпучив глаза, огромные копченые и маринованные рыбы; ниже,
окруженные гирляндами колбас, красовались сочные разрезанные окорока с
толстым слоем розоватого сала... Бесчисленное множество баночек и
коробочек с солеными, вареными и копчеными закусками довершало эту
эффектную картину, глядя на которую оба мальчика на минуту забыли о
двенадцатиградусном морозе и о важном поручении, возложенном на них
матерью, - поручении, окончившемся так неожиданно и так плачевно.
Старший мальчик первый оторвался от созерцания очаровательного зрелища.
Он дернул брата за рукав и произнес сурово:
- Ну, Володя, идем, идем... Нечего тут...
Одновременно подавив тяжелый вздох (старшему из них было только десять
лет, и к тому же оба с утра ничего не ели, кроме пустых щей) и кинув
последний влюбленно-жадный взгляд на гастрономическую выставку, мальчуганы
торопливо побежали по улице. Иногда сквозь запотевшие окна какого-нибудь
дома они видели елку, которая издали казалась громадной гроздью ярких,
сияющих пятен, иногда они слышали даже звуки веселой польки... Но они
мужественно гнали от себя прочь соблазнительную мысль: остановиться на
несколько секунд и прильнуть глазком к стеклу.
По мере того как шли мальчики, все малолюднее и темнее становились
улицы. Прекрасные магазины, сияющие елки, рысаки, мчавшиеся под своими
синими и красными сетками, визг полозьев, праздничное оживление толпы,
веселый гул окриков и разговоров, разрумяненные морозом смеющиеся лица
нарядных дам - все осталось позади. Потянулись пустыри, кривые, узкие
переулки, мрачные, неосвещенные косогоры... Наконец они достигли
покосившегося ветхого дома, стоявшего особняком; низ его - собственно
подвал - был каменный, а верх - деревянный. Обойдя тесным, обледенелым и
грязным двором, служившим для всех жильцов естественной помойной ямой, они
спустились вниз, в подвал, прошли в темноте общим коридором, отыскали
ощупью свою дверь и отворили ее.
Уже более года жили Мерцаловы в этом подземелье. Оба мальчугана давно
успели привыкнуть и к этим закоптелым, плачущим от сырости стенам, и к
мокрым отрепкам, сушившимся на протянутой через комнату веревке, и к этому
ужасному запаху керосинового чада, детского грязного белья и крыс -
настоящему запаху нищеты. Но сегодня, после всего, что они видели на
улице, после этого праздничного ликования, которое они чувствовали
повсюду, их маленькие детские сердца сжались от острого, недетского
страдания. В углу, на грязной широкой постели, лежала девочка лет семи; ее
лицо горело, дыхание было коротко и затруднительно, широко раскрытые
блестящие глаза смотрели пристально и бесцельно. Рядом с постелью, в
люльке, привешенной к потолку, кричал, морщась, надрываясь и захлебываясь,
грудной ребенок. Высокая, худая женщина, с изможденным, усталым, точно
почерневшим от горя лицом, стояла на коленях около больной девочки,
поправляя ей подушку и в то же время не забывая подталкивать локтем
качающуюся колыбель. Когда мальчики вошли и следом за ними стремительно
ворвались в подвал белые клубы морозного воздуха, женщина обернула назад
свое встревоженное лицо.


♥ КроШкА КеТТи, каЖетьСя КраснЕеТ...=)) ♥

____________________________--
КалиСтратОва КатЮ...^^

 
КатюшкаДата: Понедельник, 05.05.2008, 18:35 | Сообщение # 7
(= КроШка ♥ КеТТи =)
Группа: Администраторы
Сообщений: 54
Репутация: 5
Статус: Offline
- Ну? Что же? - спросила она отрывисто и нетерпеливо.
Мальчики молчали. Только Гриша шумно вытер нос рукавом своего пальто,
переделанного из старого ватного халата.
- Отнесли вы письмо?.. Гриша, я тебя спрашиваю, отдал ты письмо?
- Отдал, - сиплым от мороза голосом ответил Гриша,
- Ну, и что же? Что ты ему сказал?
- Да все, как ты учила. Вот, говорю, от Мерцалова письмо, от вашего
бывшего управляющего. А он нас обругал: "Убирайтесь вы, говорит, отсюда...
Сволочи вы..."
- Да кто же это? Кто же с вами разговаривал?.. Говори толком, Гриша!
- Швейцар разговаривал... Кто же еще? Я ему говорю: "Возьмите,
дяденька, письмо, передайте, а я здесь внизу ответа подожду". А он
говорит: "Как же, говорит, держи карман... Есть тоже у барина время ваши
письма читать..."
- Ну, а ты?
- Я ему все, как ты учила, сказал: "Есть, мол, нечего... Машутка
больна... Помирает..." Говорю: "Как папа место найдет, так отблагодарит
вас, Савелий Петрович, ей-богу, отблагодарит". Ну, а в это время звонок
как зазвонит, как зазвонит, а он нам и говорит: "Убирайтесь скорее отсюда
к черту! Чтобы духу вашего здесь не было!.." А Володьку даже по затылку
ударил.
- А меня он по затылку, - сказал Володя, следивший со вниманием за
рассказом брата, и почесал затылок.
Старший мальчик вдруг принялся озабоченно рыться в глубоких карманах
своего халата. Вытащив наконец оттуда измятый конверт, он положил его на
стол и сказал:
- Вот оно, письмо-то...
Больше мать не расспрашивала. Долгое время в душной, промозглой комнате
слышался только неистовый крик младенца да короткое, частое дыхание
Машутки, больше похожее на беспрерывные однообразные стоны. Вдруг мать
сказала, обернувшись назад:
- Там борщ есть, от обеда остался... Может, поели бы? Только холодный,
- разогреть-то нечем...
В это время в коридоре послышались чьи-то неуверенные шаги и шуршание
руки, отыскивающей в темноте дверь. Мать и оба мальчика - все трое даже
побледнев от напряженного ожидания - обернулись в эту сторону.
Вошел Мерцалов. Он был в летнем пальто, летней войлочной шляпе и без
калош. Его руки взбухли и посинели от мороза, глаза провалились, щеки
облипли вокруг десен, точно у мертвеца. Он не сказал жене ни одного слова,
она ему не задала ни одного вопроса. Они поняли друг друга по тому
отчаянию, которое прочли друг у друга в глазах.
В этот ужасный, роковой год несчастье за несчастьем настойчиво и
безжалостно сыпались на Мерцалова и его семью. Сначала он сам заболел
брюшным тифом, и на его лечение ушли все их скудные сбережения. Потом,
когда он поправился, он узнал, что его место, скромное место управляющего
домом на двадцать пять рублей в месяц, занято уже другим... Началась
отчаянная, судорожная погоня за случайной работой, за перепиской, за
ничтожным местом, залог и перезалог вещей, продажа всякого хозяйственного
тряпья. А тут еще пошли болеть дети. Три месяца тому назад умерла одна
девочка, теперь другая лежит в жару и без сознания. Елизавете Ивановне
приходилось одновременно ухаживать за больной девочкой, кормить грудью
маленького и ходить почти на другой конец города в дом, где она поденно
стирала белье.
Весь сегодняшний день был занят тем, чтобы посредством нечеловеческих
усилий выжать откуда-нибудь хоть несколько копеек на лекарство Машутке. С
этой целью Мерцалов обегал чуть ли не полгорода, клянча и унижаясь
повсюду; Елизавета Ивановна ходила к своей барыне, дети были посланы с
письмом к тому барину, домом которого управлял раньше Мерцалов... Но все
отговаривались или праздничными хлопотами, или неимением денег... Иные,
как, например, швейцар бывшего патрона, просто-напросто гнали просителей с
крыльца.
Минут десять никто не мог произнести ни слова. Вдруг Мерцалов быстро
поднялся с сундука, на котором он до сих пор сидел, и решительным
движением надвинул глубже на лоб свою истрепанную шляпу.
- Куда ты? - тревожно спросила Елизавета Ивановна.
Мерцалов, взявшийся уже за ручку двери, обернулся.
- Все равно, сидением ничего не поможешь, - хрипло ответил он. - Пойду
еще... Хоть милостыню попробую просить.
Выйдя на улицу, он пошел бесцельно вперед. Он ничего не искал, ни на
что не надеялся. Он давно уже пережил то жгучее время бедности, когда
мечтаешь найти на улице бумажник с деньгами или получить внезапно
наследство от неизвестного троюродного дядюшки. Теперь им овладело
неудержимое желание бежать куда попало, бежать без оглядки, чтобы только
не видеть молчаливого отчаяния голодной семьи.
Просить милостыни? Он уже попробовал это средство сегодня два раза. Но
в первый раз какой-то господин в енотовой шубе прочел ему наставление, что
надо работать, а не клянчить, а во второй - его обещали отправить в
полицию.
Незаметно для себя Мерцалов очутился в центре города, у ограды густого
общественного сада. Так как ему пришлось все время идти в гору, то он
запыхался и почувствовал усталость. Машинально он свернул в калитку и,
пройдя длинную аллею лип, занесенных снегом, опустился на низкую садовую скамейку.


♥ КроШкА КеТТи, каЖетьСя КраснЕеТ...=)) ♥

____________________________--
КалиСтратОва КатЮ...^^

 
КатюшкаДата: Понедельник, 05.05.2008, 18:36 | Сообщение # 8
(= КроШка ♥ КеТТи =)
Группа: Администраторы
Сообщений: 54
Репутация: 5
Статус: Offline
Тут было тихо и торжественно. Деревья, окутанные в свои белые ризы,
дремали в неподвижном величии. Иногда с верхней ветки срывался кусочек
снега, и слышно было, как он шуршал, падая и цепляясь за другие ветви.
Глубокая тишина и великое спокойствие, сторожившие сад, вдруг пробудили в
истерзанной душе Мерцалова нестерпимую жажду такого же спокойствия, такой
же тишины.
"Вот лечь бы и заснуть, - думал он, - и забыть о жене, о голодных
детях, о больной Машутке". Просунув руку под жилет, Мерцалов нащупал
довольно толстую веревку, служившую ему поясом. Мысль о самоубийстве
совершенно ясно встала в его голове. Но он не ужаснулся этой мысли, ни на
мгновение не содрогнулся перед мраком неизвестного.
"Чем погибать медленно, так не лучше ли избрать более краткий путь?" Он
уже хотел встать, чтобы исполнить свое страшное намерение, но в это время
в конце аллеи послышался скрип шагов, отчетливо раздавшийся в морозном
воздухе. Мерцалов с озлоблением обернулся в эту сторону. Кто-то шел по
аллее. Сначала был виден огонек то вспыхивающей, то потухающей сигары.
Потом Мерцалов мало-помалу мог разглядеть старика небольшого роста, в
теплой шапке, меховом пальто и высоких калошах. Поравнявшись со скамейкой,
незнакомец вдруг круто повернул в сторону Мерцалова и, слегка дотрагиваясь
до шапки, спросил:
- Вы позволите здесь присесть?
Мерцалов умышленно резко отвернулся от незнакомца и подвинулся к краю
скамейки. Минут пять прошло в обоюдном молчании, в продолжение которого
незнакомец курил сигару и (Мерцалов это чувствовал) искоса наблюдал за
своим соседом.
- Ночка-то какая славная, - заговорил вдруг незнакомец. - Морозно...
тихо. Что за прелесть - русская зима!
Голос у него был мягкий, ласковый, старческий. Мерцалов молчал, не
оборачиваясь.
- А я вот ребятишкам знакомым подарочки купил, - продолжал незнакомец
(в руках у него было несколько свертков). - Да вот по дороге не утерпел,
сделал круг, чтобы садом пройти: очень уж здесь хорошо.
Мерцалов вообще был кротким и застенчивым человеком, но при последних
словах незнакомца его охватил вдруг прилив отчаянной злобы. Он резким
движением повернулся в сторону старика и закричал, нелепо размахивая
руками и задыхаясь:
- Подарочки!.. Подарочки!.. Знакомым ребятишкам подарочки!.. А я... а у
меня, милостивый государь, в настоящую минуту мои ребятишки с голоду дома
подыхают... Подарочки!.. А у жены молоко пропало, и грудной ребенок целый
день не ел... Подарочки!..
Мерцалов ожидал, что после этих беспорядочных, озлобленных криков
старик поднимется и уйдет, но он ошибся. Старик приблизил к нему свое
умное, серьезное лицо с седыми баками и сказал дружелюбно, но серьезным
тоном:
- Подождите... не волнуйтесь! Расскажите мне все по порядку и как можно
короче. Может быть, вместе мы придумаем что-нибудь для вас.
В необыкновенном лице незнакомца было что-то до того спокойное и
внушающее доверие, что Мерцалов тотчас же без малейшей утайки, но страшно
волнуясь и спеша, передал свою историю. Он рассказал о своей болезни, о
потере места, о смерти ребенка, обо всех своих несчастиях, вплоть до
нынешнего дня. Незнакомец слушал, не перебивая его ни словом, и только все
пытливее и пристальнее заглядывал в его глаза, точно желая проникнуть в
самую глубь этой наболевшей, возмущенной души. Вдруг он быстрым, совсем
юношеским движением вскочил с своего места и схватил Мерцалова за руку.
Мерцалов невольно тоже встал.


♥ КроШкА КеТТи, каЖетьСя КраснЕеТ...=)) ♥

____________________________--
КалиСтратОва КатЮ...^^

 
КатюшкаДата: Понедельник, 05.05.2008, 18:36 | Сообщение # 9
(= КроШка ♥ КеТТи =)
Группа: Администраторы
Сообщений: 54
Репутация: 5
Статус: Offline
- Едемте! - сказал незнакомец, увлекая за руку Мерцалова. - Едемте
скорее!.. Счастье ваше, что вы встретились с врачом. Я, конечно, ни за что
не могу ручаться, но... поедемте!
Минут через десять Мерцалов и доктор уже входили в подвал. Елизавета
Ивановна лежала на постели рядом со своей больной дочерью, зарывшись лицом
в грязные, замаслившиеся подушки. Мальчишки хлебали борщ, сидя на тех же
местах. Испуганные долгим отсутствием отца и неподвижностью матери, они
плакали, размазывая слезы по лицу грязными кулаками и обильно проливая их
в закопченный чугунок. Войдя в комнату, доктор скинул с себя пальто и,
оставшись в старомодном, довольно поношенном сюртуке, подошел к Елизавете
Ивановне. Она даже не подняла головы при его приближении.
- Ну, полно, полно, голубушка, - заговорил доктор, ласково погладив
женщину по спине. - Вставайте-ка! Покажите мне вашу больную.
И точно так же, как недавно в саду, что-то ласковое и убедительное,
звучавшее в его голосе, заставило Елизавету Ивановну мигом подняться с
постели и беспрекословно исполнить все, что говорил доктор. Через две
минуты Гришка уже растапливал печку дровами, за которыми чудесный доктор
послал к соседям, Володя раздувал изо всех сил самовар, Елизавета Ивановна
обворачивала Машутку согревающим компрессом... Немного погодя явился и
Мерцалов. На три рубля, полученные от доктора, он успел купить за это
время чаю, сахару, булок и достать в ближайшем трактире горячей пищи.
Доктор сидел за столом и что-то писал на клочке бумажки, который он вырвал
из записной книжки. Окончив это занятие и изобразив внизу какой-то
своеобразный крючок вместо подписи, он встал, прикрыл написанное чайным
блюдечком и сказал:
- Вот с этой бумажкой вы пойдете в аптеку... давайте через два часа по
чайной ложке. Это вызовет у малютки отхаркивание... Продолжайте
согревающий компресс... Кроме того, хотя бы вашей дочери и сделалось
лучше, во всяком случае пригласите завтра доктора Афросимова. Это дельный
врач и хороший человек. Я его сейчас же предупрежу. Затем прощайте,
господа! Дай бог, чтобы наступающий год немного снисходительнее отнесся к
вам, чем этот, а главное - не падайте никогда духом.
Пожав руки Мерцалову и Елизавете Ивановне, все еще не оправившимся от
изумления, и потрепав мимоходом по щеке разинувшего рот Володю, доктор
быстро всунул свои ноги в глубокие калоши и надел пальто. Мерцалов
опомнился только тогда, когда доктор уже был в коридоре, и кинулся вслед
за ним.
Так как в темноте нельзя было ничего разобрать, то Мерцалов закричал
наугад:
- Доктор! Доктор, постойте!.. Скажите мне ваше имя, доктор! Пусть хоть
мои дети будут за вас молиться!
И он водил в воздухе руками, чтобы поймать невидимого доктора. Но в это
время в другом конце коридора спокойный старческий голос произнес:
- Э! Вот еще пустяки выдумали!.. Возвращайтесь-ка домой скорей!
Когда он возвратился, его ожидал сюрприз: под чайным блюдцем вместе с
рецептом чудесного доктора лежало несколько крупных кредитных билетов...
В тот же вечер Мерцалов узнал и фамилию своего неожиданного
благодетеля. На аптечном ярлыке, прикрепленном к пузырьку с лекарством,
четкою рукою аптекаря было написано: "По рецепту профессора Пирогова".
Я слышал этот рассказ, и неоднократно, из уст самого Григория
Емельяновича Мерцалова - того самого Гришки, который в описанный мною
сочельник проливал слезы в закоптелый чугунок с пустым борщом. Теперь он
занимает довольно крупный, ответственный пост в одном из банков, слывя
образцом честности и отзывчивости на нужды бедности. И каждый раз,
заканчивая свое повествование о чудесном докторе, он прибавляет голосом,
дрожащим от скрываемых слез:
- С этих пор точно благодетельный ангел снизошел в нашу семью. Все
переменилось. В начале января отец отыскал место, Машутка встала на ноги,
меня с братом удалось пристроить в гимназию на казенный счет. Просто чудо
совершил этот святой человек. А мы нашего чудесного доктора только раз
видели с тех пор - это когда его перевозили мертвого в его собственное
имение Вишню. Да и то не его видели, потому что то великое, мощное и
святое, что жило и горело в чудесном докторе при его жизни, угасло
невозвратимо.


♥ КроШкА КеТТи, каЖетьСя КраснЕеТ...=)) ♥

____________________________--
КалиСтратОва КатЮ...^^

 
КатюшкаДата: Понедельник, 05.05.2008, 18:37 | Сообщение # 10
(= КроШка ♥ КеТТи =)
Группа: Администраторы
Сообщений: 54
Репутация: 5
Статус: Offline
Гамбринус:
Так называлась пивная в бойком портовом городе на юге России. Хотя она
и помещалась на одной из самых людных улиц, но найти ее было довольно трудно
благодаря ее подземному расположению. Часто посетитель, даже близко знакомый
и хорошо принятый в Гамбринусе, умудрялся миновать это замечательное
заведение и, только пройдя две-три соседние лавки, возвращался назад.
Вывески совсем не было. Прямо с тротуара входили в узкую, всегда
открытую дверь. От нее вела вниз такая же узкая лестница в двадцать каменных
ступеней, избитых и искревленных многими миллионами тяжелых сапог.Над концом
лестницы в простенке красовалось горельефное раскрашенное изображение
славного покровителя пивного дела, короля Гамбринуса, величиной
прибизительно в два человеческих роста. Вероятно, это скульптурное
произведение было первой работой начинающего любителя и казалось грубо
исполненным из оканемелых кусков ноздреватой губки, но красный камзол,
горностаевая мантия, золотая корона и высоко поднятая кружка со стекающей
вниз белой пеной не оставляли никакого сомнения, что перед посетителем - сам
великий король пивоварения.
Пивная состояла из двух длинных, но чрезвычайно низких сводчатых зал. С
каменных стен всегда сочилась белыми струйками подземная влага и сверкала в
огне газовых рожков, которые горели денно о нощно, потому что в пивной окон
совсем не было. На сводах, однако, можно было достаточно ясно различить
следы занимательной стенной живописи. На одной картине пировала большая
компания немецких молодчиков, в охотничьих зеленых куртках, в шляпах с
тетеревиными перьями, с ружьями за плечами. Все они, обернувшись лицом к
пивной зале, приветствовали публику протянутыми кружками, а двое обнимали за
талию дебелых девиц, служащих при сельском кабачке, а может быть дочерей
доброго фермера. На другой стене изображался великосветский пикник времен
первой половины XVIII столетия; графини и виконты в напудренных париках
жеманно резвятся на зеленом лугу с барашками, а рядом под развесистыми
ивами, - пруд с лебедями, которых грациозно кормят кавалеры и дамы, сидящие
в золотой скорлупе. Следующая картинка представляла внутренность хохлацкой
хаты и семью счастливых малороссиян, пляшущих гопака со штофами в руках. Еще
дальше красовалась большая бочка, и на ней, увитые виноградом и листьями
хмеля, два безобразно толстые амуры с красными лицами, жирными губами и
бесстыдно маслеными глазами чокаются плоскими бокалами. Во второй зале,
отделенной от первой полукруглой аркой, шли картины из лягушечьей жизни:
лягушки пьют пиво в зеленом болоте, лягушки охотятся на стрекоз среди
густого камыша, играют струнный квартет, дерутся на шпагах и.т.д. Очевидно
стены расписывал иностранный мастер.
Вместо столов были расставлены на полу, густо усыпанном опилками,
тяжелые дубовые бочки; вместо стульев - маленькие бочоночки. Направо от
входа возвышалась небольшая эстрада, а на ней стояло пианино. Здесь каждый
вечер, уже много лет подряд, играл на скрипке для удовольствия и развлечения
гостей музыкант Сашка - еврей, - кроткий, веселый, пьяный, плешивый человек,
с наружностью облезлой обезьяны, неопределенных лет. Проходили года,
сменялись лакеи в кожанных нарукавниках, сменялись поставщики и развозщики
пива, сменялись сами хозяева, но Сашка неизменно каждый вечер к шести часам
уже сидел на своей эстраде со скрипкой в руках и с маленькой беленькой
собачкой на коленях, а к часу ночи уходил из Гамбринуса в сопровождении той
же собачки Белочки, едва держась на ногах от выпитого пива.
Впрочем, было в Гамбринусе и другое несменяемое лицо - буфетчица мадам
Иванова, - полная, старая женщина, которая от беспрерывного пребывания в
сыром пивном подземелье походила на бледных ленивых рыб, населяющих глубину
морских гротов. Как капитан корабля из рубки, она с высоты своей буфетной
стойки безмолвно распоряжалась прислугой и все время курила, держа папиросу
в правом углу рта и щуря от дыма правый глаз. Голос ее редко удавалось
слышать, а на поклоны она отвечала всегда одинаковой бесцветной улыбкой.

II

Громадный порт, один из самых больших торговых портов мира, всегда
бывал переполнен судами. В него заходили темно-ржавые гигантские броненосцы.
В нем грузились идя на Дальний Восток, желтые толстотрубые пароходы
Добровольного флота поголощавшие ежедневно длинные поезда с товарами или
тысячи арестантов. Весной и осенью здесь развевались сотни флагов со всех
концов земного шара, и с утра до вечера раздавалась команда и ругань на
всевозможных языках. От судов к бесчисленным пакгаузам и обратно по
колеблющимся сходням сновали грузчики: русские босяки, оборванные, почти
оголенные, с пьяными, раздутыми лицами, смуглые турки в грязных чалмах и в
широких до колен, но обтянутых вокруг голени шароварах, коренастые
мускулистые персы, с волосами и ногтями, окрашенными хной в
огненно-морковный цвет.Часто в порт заходили прелестные издали двух- и трех
мачтовые итальянские шхуны со своими правильными этажами парусов - чистых,
белых и упругих, как груди молодых женщин; показываясь из-за маяка, эти
стройные корабли представлялись - особенно в ясные весенние утра - чудесными
белыми видениями, плывущими не по воде, а по воздуху, выше горизонта. Здесь
месяцами раскачивались в грязно-зеленой портовой воде, среди мусора, яичной
скорлупы, арбузных корок и стад белых морских чаек, высоковерхие
анатолийские кочермы и трапезондские фелюги, с их странной раскраской,
резьбой и причудливыми орнаментами. Сюда изредка заплывали и какие-то
диковенные узкие суда, под черными просмоленными парусами, с грязной тряпкой
вместо флага; обогнув мол и чуть-чуть не черкнув об него бортом, такое судно
, все накренившись набок и не умеряя хода, влетало в любую гавань,
приставало среди разноязычной руготни, проклятий и угроз к первому
попавшемуся молу, где матросы его, - совершенно голые, бронзовые маленькие
люди, - издавая гортанный клекот, с непостижимой быстротой убирали рваные
паруса, и мгновенно грязное, таинственное судно делалось как мертвое. И так
же загадочно, темной ночью, не зажигая огней, оно беззвучно исчезало из
порта. Весь залив по ночам кишел легкими лодочками контрабандистов.
Окрестные и дальние рыбаки свозили в город рыбу: весною - мелкую камсу,
миллионами наполнявшую доверху их баркасы, летом - уродливую камбалу, осенью
- макрель, жирную кефаль и устрицы, а зимой - десяти- и двадцатипудовую
белугу, выловленную часто с большой опасностью для жизни за много верст от
берега.
Все эти люди - матросы разных наций, рыбаки, кочегары, веселые юнги,
портовые воры, машинисты, рабочие, лодочники, грузчики, водолазы,
контрабандисты, - все они были молоды, здоровы и пропитаны крепким запахом
моря и рыбы, знали тяжесть труда, любили ужас и прелесть ежедневного риска,
ценили выше всего силу, молодчество, задор и хлесткость крепкого слова, а на
суше предавались с диким наслаждением разгулу, пьянству и дракам. По вечерам
огни большого города, взбегавшие высоко наверх, манили их, как волшебные
светящиеся глаза, всегда обещая что-то новое, радостное, еще не испытанное,
и всегда обманывая.
Город соединялся с портом узкими, крутыми, коленчатыми улицами, по
которым порядочные люди избегали ходить ночью. На каждом шагу здесь
попадались ночлежные дома с грязнымии, забранными решеткой окнами, с мрачным
светом одинокой лампы внутри. Еще чаще встречались лавки, в которых можно
было продать с себя всю одежду вплоть до купальной матросской сетки и вновь
одеться в любой морской костюм. Здесь также было много пивных, таверн,
кухмистерских и трактиров с выразительными вывесками на всех языках и немало
явных и тайных публичных домов, с порогов которых по ночам грубо
размалеванные женщины зазывали сиплыми голосами матросов. Были греческие
кофейни, где играли в домино и в шестьдесят шесть, и турецкие кофейни, с
приборами для курения наргиле и с ночлегом за пятачок; были восточные
кабачки в которых продавали улиток, петалиди, креветок, миди, больших
бородавчатых чернильных каракатиц и другую морскую гадость. Где-то на
чердаках и в подвалах, за глухими ставнями, ютились игорные притоны, в
которых штосс и баккара часто кончались распоротым животом или проломленным
черепом, и тут же рядом за углом, иногда в соседней каморке, можно было
спустить любую краденую вещь, от бриллиантового браслета до серебряного
креста и от тюка с лионским бархатом до казенной матросской шинели.
Эти крутые узкие улицы, черные от угольной пыли, к ночи всегда
становились липкими и зловонными, точно они потели в кошмарном сне. И они
походили на сточные канавы или на грязные кишки, по которым большой
международный город извргал в море все свои отбросы, всю свою гниль,
мерзость и порок, заражая им крепкие мускулистые тела и простые души.
Здешние буйные обитатели редко подымались наверх в нарядный, всегда
праздничный город с его зеркальными стеклами, гордыми памятниками, сиянием
электричества, асфальтовыми тротуарами, аллеями белой акации, велчественными
полицейскими, со всей показной чистотой и благоустройством. Но каждый из
них, прежде чем расшвырять по ветру свои трудовые, засаленные рваные,
разбухшие рублевки, непременно посещал Гамбринус. Это было освященно древним
обычаем, хотя для этого и приходилось под прикрытием вечернего мрака
пробираться в самый центр города.
Многие, правда, совсем не знали мудреного имени славного пивного
короля. Просто кто-нибудь предлагал:
- Идем к Сашке?
А другие отвечали:
- Есть! Так держать.
И все вместе уже говорили:
- Вира!
Нет ничего удивительного, что среди портовых и морских людей Сашка
пользовался большим почетом и известностью, чем, например, местный архиерей
или губернатор. И, без сомнения, если не его имя, то его живое обезьянье
лицо и его скрипка вспоминались изредка в Сиднее и в Плимуте, так же как в
Нью-Йорке, во Владивостоке, в Константинополе и на Цейлоне, не считая уже
всех заливов и бухт Черного моря, где водилось множество почитателей его
таланта из числа отважных рыбаков.


♥ КроШкА КеТТи, каЖетьСя КраснЕеТ...=)) ♥

____________________________--
КалиСтратОва КатЮ...^^

 
КатюшкаДата: Понедельник, 05.05.2008, 18:38 | Сообщение # 11
(= КроШка ♥ КеТТи =)
Группа: Администраторы
Сообщений: 54
Репутация: 5
Статус: Offline
III

Обыкновенно Сашка приходил в Гамбринус в те часы, когда там еще никого
не было, кроме одного-двух случайных посетителей. В залах в это время стоял
густой и кислый запах вчерашнего пива и было темновато, потому что днем
берегли газ. В жаркие июльские дни, когда каменный город изнывалот солнца и
глох от уличной трескотни, здесь приятно чувствовалась тишина и прохлада.
Сашка подходил к прилавку, здоровался с мадам Ивановой и выпивал свою
первую кружку пива. Иногда буфетчица просила:
- Саша, сыграйте что-нибудь!
- Что прикажете вам сыграть, мадам Иванова? - любезно осведомлялся
Сашка, который всегда был с ней изысканно любезен.
- Что-нибудь свое...
Он садился на обычное место налево от пианино и играл какие-то
странные, длительные, тоскливые пьесы. Становилось как-то сонно и тихо в
подземелье, только с улицы доносилось глухое рокотание города, да изредка
лакеи осторожно побрякивали посудой за стеной на кухне. Со струн Сашкиной
скрипки плакала древняя, как земля, еврейская скорбь, вся затканная и
обвитая печальными цветами национальных мелодий. Лицо Сашки с напруженным
подбородком и низко опущенным лбом, с глазами, сурово глядевшими вверх
из-под отяжелевших бровей, совсем не бывало похоже в этот сумеречный час на
знакомое всем гостям Гамбринуса оскаленное, подмигивающее лицо Сашки.
Собачка Белочка сидела у него на коленях. Она уже давно привыкла не
подвывать музыке, но страстно -тоскливые, рыдающие и проклинающие звуки
невольно раздражали ее: она в судорожных зевках широко раскрывала рот,
завивая назад тонкий розовый язычок, и, при этом на минуточку дрожала всем
тельцем и нежной черноглазой мордочкой.
Но вот мало-помалу набиралась публика, приходил аккомпаниатор,
покончивший какое-нибудь сторонее дневное занятие у портного или часовщика,
на буфете выставлялись сосиски в горячей воде и бутерброды с сыром, и,
наконец, зажигались все остальные газовые рожки. Сашка выпивал свою вторую
кружку, командовал товарищу: " Майский парад, ейн, цвей, дрей!" - и начинал
бурный марш. С этой минуты он едва успевал раскланиваться со вновь
приходящими, из которых каждый считал себя особенным, интимным знакомым
Сашки и оглядывал гордо прочих гостей после его поклона. В то же время Сашка
прищуривал то один, то другой глаз, собирал кверху длинные морщины на своем
лысом, покатом назад черепом, двигал комически губами и улыбался на все
стороны.
К десяти-одинадцати часам Гамбринус, вмещавший в свои залы до двухсот и
более человек, оказывался битком набитым. Многие, почти половина, приходили
с женщинами в платочках, никто не обижался на тесноту, на отдавленную ногу,
на смятую шапку, на чужое пиво, окатившее штаны; если обижались, то только
по пьяному делу "для задера". Подвальная сырость, тускло блестя, еще
обильнее струилась со стен, покрытых маслянной краской, а испарения толпы
падали вниз с потолка, как редкий, тяжелый, теплый дождь. Пили в Гамбринусе
серьезно. В нравах этого заведения почиталось особенным шиком, сидя
вдвоем-втроем, так уставлять стол пустыми бутылками, чтобы за ними не видеть
собеседника, как в стеклянном зеленом лесу.
В разгаре вечера гости краснели, хрипли и становились мокрыми. Табачный
дым резал глаза. Надо было кричать и нагибаться через стол, чтобы расслышать
друг друга в общем гаме. И только неутомимая скрипка Сашки, сидевшего на
своем возвышении, торжествовала над духотой, над жарой, над запахом табака,
газа, пива и над оранием бесцеремонной публики.
Но посетители быстро пьянели от пива, от близости женщин, от жаркого
воздуха. Каждому хотелось своих любимых, знакомых песен. Около
Сашкипостоянно торчали, дергая его за рукав и мешая ему играть, по два, по
три человека, с тупыми глазами и нетвердыми движениями.
- Сашш!.. Страдательную...Убла...- проситель икал,- ублатвори!
- Сейчас, сейчас,- твердил Сашка, быстро кивая головой, и с ловкостью
врача, без звука, опускал в боковой карман серебряную монету. - Сейчас,
сейчас.
- Сашка, это же подлость. Я деньги дал и уже двадцать раз прошу: "В
Одессу морем я плыла". - Сейчас, сейчас... - Сашка, "Соловья"! - Сашка,
"Марусю"! - "Зец-Зец", Сашка, "Зец-Зец"! - Сейчас, сейчас...
- " Чабана"! - орал с другого конца залы не человеческий, а какой-то
жеребячий голос.
И Сашка при общем хохоте кричал ему по-петушиному:
- Сейча-а-ас...
И он играл без отдыха все заказанные песни. По-видимому, не было ни
одной, которой бы он не знал наизусть. Со всех сторон в карманы ему сыпались
серебряные монеты, и со всех столов ему присылали кружки с пивом. Когда он
слезал со своей эстрады, чтобы подойти к буфету, его разрывали на части.
- Сашенька...Милочек...Одну кружечку.
- Саша, за ваше здоровье. Иди же сюда, черт, печенки, селезенки, если
тебе говорят.
- Сашка-а, пиво иди пи-ить! - орал жеребячий голос.
Женщины, склонные, как и все женщины, восхищаться людьми эстрады,
кокетничать, отличаться и раболепствовать перед ними, звали его воркующим
голосом, с игривым, капризным смешком:
- Сашечка, вы должны непременно от мене выпить... Нет, нет,нет я вас
просю. И потом сыграйте "куку-вок".
Сашка улыбался, гримасничал и кланялся налево и направо, прижимал руку
к сердцу, посылал воздушные поцелуи, пил у всех столов пиво и, возвратившись
к пианино, на котором его ждала новая кружка, начинал играть какую-нибудь
"Разлуку".Иногда, чтобы потешить своих слушателей, он заставлял свою скрипку
в лад мотиву скулить щенком, хрюкать свиньею или хрипеть раздирающими
басовыми звуками. И слушатели встречали эти шутки с благодушным одобрением:
-Го-го-го-го-о-о!
Становилось все жарче. С потолка лило, некоторые из гостей уже плакали,
ударяя себя в грудь, другие с кровавыми глазами ссорились из-за женщин и
из-за прежних обид лезли друг на друга, удерживаемые более трезвыми
соседями, чаще всего прихлебателями. Лакеи чудом протискивались между
бочками, бочонками, ногами и туловищами, высоко держа над головами сидящих
свои руки, унизанные пивными кружками. Мадам Иванова, еще более бескровная,
невозмутимая и молчаливая, чем всегда, распоряжалась из-за буфетной стойки
действиями прислуги, подобно капитану судна во время бури.
Всех одолевало желание петь. Сашка, размякший от пива, от собственной
доброты и от той грубой радости, которую доставляла другим его музыка, готов
был играть что угодно. И под звуки его скрипки охрипшие люди нескладными
деревянными голосами орали в один тон, глядя лруг другу с бессмысленной
серьезностью в глаза:
На что нам ра-азлучаться,
Ах, на что в разлу-уке жить.
Не лучше ль повенчаться,
Любовью дорожить?
А рядом другая компания, стараясь перекричать первую, очевидно
враждебную, голосила уже совсем вразброд:
Вижу я по походке,
Что пестреются штанцы.
В него волос под шантрета
И на рипах сапоги.
Гамбринус часто посещали малоазиатские греки "допголаки", которые
приплывали в русские порты на рыбные промысла. Они тоже заказывали Сашке
свои восточные песни, состоящие из унылого, гнусавого однообразного воя на
двух-трех нотах, и с мрачными лицами, с горящими глазами готовы были петь их
по целым часам. Играл Сашка и итальянские народные куплеты, и хохлацкие
думки, и еврейские свадебные танцы, и много другого. Однажды зашла в
Гамбринус кучка матросов-негров, которым, глядя на других, тоже очень
захотелось попеть. Сашка быстро уловил по слуху скачащую негритянскую
мелодию, тут же подобрал к ней аккомпанимент на пианино, и вот, к большому
восторгу и потехе завсегдатаев Гамбринуса, пивная огласилась странными,
капризными, гортанными звуками африканской песни.
Один репортер местной газеты, Сашкин знакомый, уговорил как-то
профессора музыкального училища пойти в Гамбринус послушать тамошнего
знаменитого скрипача. Но Сашка догадался об этом и нарочно заставил скрипку
более обыкновенного мяукать, блеять и реветь. Гости Гамбринуса так и
разрывались от смеха, а профессор сказал презрительно:
-Клоунство.
И ушел, не допив своей кружки.

IV

Нередко деликатные маркизы и пирующие немецкие охотники, жирные амуры и
лягушки бывали со своих стен свидетелями такого широкого разгула, какой
редко где можно было увидеть, кроме Гамбринуса.
Являлась, например, закутившая компания воров после хорошего дела,
каждый со своей возлюбленной, каждый в фуражке, лихо заломленной набок, в
лакированных сапогах, с изысканными трактирными манерами, с
пренебрежительным видом. Сашка играл для них особые, воровские песни: "Погиб
я, мальчишечка", "Не плачь ты, Маруся", "Прошла весна" и другие. Плясать они
считали ниже своего достоинства, но их подруги, все недурные собой,
молоденькие, иные почти девочки, танцевали "Чабана" с визгом и щелканьем
каблуков. И женщины и мужчины пили очень много, - было дурно только то, что
воры всегда заканчивали свой кутеж старыми денежными недоразумениями и
любили исчезнуть не платя.
Приходили большими артелями, человек по тридцати рыбаки после
счастливого улова. Поздней осенью выдавались такие счастливые недели, когда
в каждый завод попадалось ежедневно тысяч по сорока скумбрии или кефали. За
это время самый мелкий пайщик зарабатывал более двухсот рублей. Но еще более
обогащал рыбаков удачный улов белуги зимой, зато он и отличался большими
трудностями. Приходилось тяжело работать, за тридцать-сорок верст от берега,
среди ночи, иногда в ненастную погоду, когда вода заливала баркас и тотчас
же обледеневала на одежде, на веслах, а погода держала по двое, по трое
суток в море, пока не выбрасывала куда-нибудь верст за двести, в Анапу или в
Трапезонд. Каждую зиму пропадало без вести до десятка яликов, и только
весною волны прибивали то тут, то там к чужому берегу трупы отважных
рыбаков.
Зато когда они возвращались с моря благополучно и удачливо, то на суше
ими овладевала бешеная жажда жизни. Несколко тысяч рублей спускалась в
два-три дня в самом грубом, оглушительном, пьяном кутеже. Рыбаки забирались
в трактир или еще в какое-нибудь веселое место, вышвыривали всех посторонних
гостей, запирали наглухо двери и ставни и целые сутки напролет пили,
предавались любви, орали песни, били зеркала, посуду, женщин и нередко друг
друга, пока сон не одолевал их где попало - на столах, на полу, поперек
кроватей, среди плевков, окурков, битого стекла, разлитого вина и кровавых
пятен. Так кутили рыбаки несколько суток подряд, иногда меняя место, иногда
оставаясь в одном и том же. Прокутив все до последнего гроша, они с гудящими
головами, со знаками битв на лицах, трясясь от похмелья, молчаливые,
удрученные и покоянные, шли на берег к баркасам, чтобы приняться вновь за
свое милое и проклятое, тяжелое и увлекательное ремесло.
Они никогда не забывали навестить Гамбринус. Они туда вламывались
огромные, осипшие с красными лицами, обоженными свирепым зимним норд-остом,
в непромокаемых куртках, в кожаных штанах и в воловьих сапогах по бедра,- в
тех самых сапогах, в которых их друзья среди бурной ночи шли ко дну, как
камни.
Из уважения к Сашке они не выгоняли посторонних, хотя и чувствовали
себя хозяевами пивной и били тяжелые кружки об пол. Сашка играл им ихние
рыбацкие песни, протяжные, простые и грозные, как шум моря, и они пели все в
один голос, напрягая до последней степени свои здоровые груди и закаленные
глотки. Сашка действовал на них, как Орфей, усмирявший волны, и случалось,
что какой-нибудь сорока-летний атаман баркаса, бородатый, весь обветренный,
звероподобный мужчинище, заливался слезами, выводя тонким голосом
жалостливые слова песни:
Ах, бедный, бедный, я, мальчишечка,
Что вродился рыбаком...
А иногда они плясали, топчясь на месте, с каменными лицами, громыхая
своими пудовыми сапогами и распространяя по всей пивной острый соленый запах
рыбы, которым насквозь пропитались их тела и одежды. К Сашке они были очень
щедры и подолгу не отпускали от своих столов. Он хорошо знал образ их
тяжелой, отчаянной жизни. Часто, когда он играл им, то чувствовал у себя в
душе какую-то почтительную грусть.
Но особенно он любил играть английским матросам с коммеческих судов.
Они приходили гурьбой, держась рука об руку, - все как наподбор грудастые,
широкоплечие, молодые, белозубые, с здоровым румянцем, с веселыми, смелыми
голубыми глазами. Крепкие мышцы распирали их куртки, а из глубоко вырезанных
воротников возвышались прямые, могучие, стройные шеи. Некоторые знали Сашку
по прежним стоянкам в этом порту. Они узнавали его и, приветливо скаля белые
зубы приветствовали его по-русски:
- Здрайст, здрайст.
Сашка сам, без приглашения, играл им "Rule Britannia" (" Правь
Британия").Должно быть, сознание того, что они сейчас находятся в стране,
отягощенной вечным рабством, придавало особенно гордую торжественность этому
гимну английской свободы.И когда они пели, стоя с обнаженными годовами,
последние великолепные слова:
Никогда, никогда, никогда
Англичанин не будет рабом! -
то невольно и самые буйные соседи снимали шапки.
Коренастый боцман с серьгой в ухе и с бородой, растущей, точно бахрома,
из шеи, подходил к Сашке с двумя кужками пива, широко улыбался, хлопал его
дружелюбно по спине и просил сыграть джигу. При первых же звуках этого
залихватского морского танца англичане вскаивали и расчищали место,
отодвигая к стенам бочонки. Посторонних просили об этом жестами, с веселыми
улыбками, но если кто не торопился, с тем не церемонились, а прямо вышибали
из-под него сидение хорошим ударом ноги. К этому, однако, прибегали редко,
потому что в Гамбринусе все были ценителями танцев и в особенности любили
английскую джигу. Даже сам Сашка, не переставая играть, становился на стул,
чтобы лучше видеть.
Матросы делали круг и в такт быстрому танцу били в ладоши, а двое
выступали в середку. Танец изображал жизнь матроса во время плавания. Судно
готово к отходу, погода чудесная, все в порядке. У танцоров руки скрещены на
груди, годовы откинуты назад, тело спокойно, хотя ноги выбивают бешенную
дробь. Но вот поднялся ветерок, начинается небольшая качка. Для моряка - это
одно веселье, только колена танца становятся все сложнее и замысловатее.
Задул и свежий ветер - ходить по палубе уже не так удобно, танцоров слегка
покачивает с боку на бок. Наконец вот и настоящая буря - матроса швыряет от
борта к борту, дело становится серьезным. " Все наверх, убрать паруса!" По
движениям танцоров до смешного понятно, как они карабкаются руками и ногами
на ванты, тянут паруса и крепят шкоты, между тем как буря все сильнее
раскачивает судно. " Стой, человек за бортом!" Спускают шлюпку. Танцоры,
опустив вниз головы, напружив мощные голые шеи, гребут частыми взмахами, то
сгибая, то распрямляя спины. Буря, однако, проходит, мало-помалу утихает
качка, проясняется небо, и вот уже судно опять плавно бежит с попутным
ветром, и опять танцоры с неподвижными телами, со скрещенными руками
отделывают ногами веселую частую джигу.
Приходилось Сашке иногда играть лезгинку для грузин, которые занимались
в окрестностях города виноделием. Для него не было незнакомых плясок. В то
время когда один танцор, в папхе и черкеске, воздушно носился между бочками,
закидывая за голову то одну, то другую руку, а его друзья прихлопывали в
такт и подкрикивали, Сашка тоже не мог утерпеть и вместе с ними одушевленно
кричал : "Хас! хас! хас! хас!" Случалось ему также играть молдованский джок
и итальянскую тарантеллу, и вальсы немецким матросам.
Случалось, что в Гамбринусе дрались, и довольно жестоко. Старые
посетители любили рассказывать о легендарном побоище между русскими военными
матросами, уволенными в запас с какого-то крейсера, и английскими моряками.
Дрались кулаками, кастетами, пивными кружками и даже швыряли вруг в друга
бочонками для сидения. Не к чести русских воинов надо сказать, что они
первые начали скандал, первые же пустили в ход ножи и вытеснили англичан из
пивной только после получасового боя, хотя превосходили их численностью в
три раза.
Очень часто Сашкино вмешательство останавливало ссору, которая на
волоске висела от кровопролития. Он подходил, шутил, улыбался, гримасничал,
и, тотчас же со всех сторон к нему протягивались бокалы.
- Сашка, кружечку!.. Сашка, со мной!.. Вера, закон, печенки, гроб...
Может быть, на простые дикие нравы влияла эта кроткая и смешная
доброта, весело лучившаяся из его глаз, спрятанных под покатым черепом?
Может быть, своеобразное уважение к таланту и что-то вроде благодарности? А
может быть, также и то обстоятельство, что большинство завсегдатаев
Гамбринуса состояло вечными Сашкиными должниками. В тяжелые минуты
"декохта", что на морском и портовом жаргоне обозначает безденежье, к Сашке
свободно и безотказно обращались за мелкими суммами или за небольшим
кредитом у буфета.
Конечно долгов ему не возвращали - не по злому умыслу, а по
забывчивости,- но эти же должники в минуту разгула возвращали ссуду
десятирицею за Сашкины песни.
Буфетчица иногда выговаривала ему:
- Удивляюсь, Саша, как это вы не жалеете своих денег?
Он возражал убедительно:
- Да мадам же Иванова. Да мне же их с собой в могилу не брать. Нам с
Белочкой хватит. Белинька, собачка моя, поди сюда.


♥ КроШкА КеТТи, каЖетьСя КраснЕеТ...=)) ♥

____________________________--
КалиСтратОва КатЮ...^^

 
КатюшкаДата: Понедельник, 05.05.2008, 18:38 | Сообщение # 12
(= КроШка ♥ КеТТи =)
Группа: Администраторы
Сообщений: 54
Репутация: 5
Статус: Offline
V

Появлялись в Гамбринусе также и свои модные, сезонные песни.
Во время войны англичан с бурами процветал"Бурский марш" (кажется, к
этому именно времени относилась знаменитая драка русских моряков с
английскими). По меньшей мере раз двадцать в вечер заставляли Сашку играть
эту героическую пьесу и неизменно в конце ее махали фуражками, кричали
"ура", а на равнодушных косились недружелюбно, что не всегда бывало добрым
предзнаменованием в Гамбринусе.
Затем подошли франко-руские торжества. Градоначальник с кислой миной
разрешил играть марсельезу. Ее тоже требовали ежедневно, но уже не так
часто, как бурский марш, причем "ура" кричали жиже и шапками совсем не
размахивали. Происходило это оттого, что с одной стороны, не было мотивов
для игры сердечных чувств, с другой стороны - посетители Гамбринуса
недостаточно понимали политическую важность союза, а с третьей - было
замечено, что каждый вечер требуют марсельезу и кричат "ура" одни и те же
лица.
На минутку сделался было модным мотив кекуока, и даже какой-то
случайный, заколобродивший купчик, не снимая енотовой шубы, высоких калош и
лисьей шапки, протанцевал его однажды между бочками. Однако этот
негритянский танец был вскорости позабыт.
Но вот наступила великая японская война. Посетители Гамбринуса зажили
ускоренной жизнью. На бочонках появились газеты, по вечерам спорили о войне.
Самые мирные, простые люди обратились в политиков и стратегов, но каждый из
них в глубине души трепетал если не за себя, то за брата, или, что еще
вернее, за близкого товарища: в эти дни ясно сказалась та незаметная и
крепкая связь, которая спаивает людей, долго разделявших труд, опасность и
ежедневную близость к смерти.
Вначале никто не сомневался в нашей победе. Сашка раздобыл где-то
"Куропаткин -марш" и вечеров двадцать играл его с некоторым успехом. Но
как-то в один вечер "Куропаткин-марш" был навсегда вытеснен песней, которую
привезли с собой балаклавские рыбаки, "соленые греки", или "пиндосы", как их
эдесь называли:
Ах, эачем нас отдали в солдаты,
Посылают на Дальный Восток?
Неужли же мы в том виноваты,
Что вышли ростом на лишний вершок?
С тех пор в Гамбринусе ничего другого не хотели слушать. Целыми
вечерами только и было слышно требование:
- Саша, страдательную! Балаклавскую! Запасную!
Пели и плакали и пили вдвое большо обыкновенного, как, впрочем, пила
тогда поголовно вся Россия. Каждый вечер приходил кто-нибудь прощаться,
храбрился, ходил петухом, бросал шапку об землю, грозил один разбить всех
япошек и кончал страдательной песней со слезами.
Однажды Сашка явился в пивную раньше, чем всегда. Буфетчица, налив ему
первую кружку, сказала, по обыкновению:
- Саша, сыграйте, что-нибудь свое...
У него закривились губы и кружка заходила в ркке.
- Знаете что, мадам Иванова? - сказал он точно в недоумении.- Ведь меня
же в солдаты забирают. На войну.
Мадам Иванова всплеснула руками.
- Да не может быть, Саша! Шутите?
- Нет,- уныло и покорно покачал головой Сашка,- не шучу.
- Но ведь вам лета вышли, Саша? Сколко вам лет?
Этим вопросом как-то до сих пор никто не интересовался. Все думали, что
Сашке столько же лет, сколко стенам пивной, маркизам, хохлам, лягушкам и
самому раскрашенному королю Гамбринусу, сторожившему вход.
- Сорок шесть. - Саша подумал. - А можт быть, сорок девять. Я сирота, -
прибавил он уныло.
- Так вы пойдите, обьясните кому следует.
- Так я уже ходил, мадам Иванова, я уже обьяснял.
- И...Ну?
- Ну, мне ответили: пархатый жид, жидовская морда, поговори еще -
попадешь в клоповник... И дали вот сюда.
Вечером новость стала известной всему Гамбринусу, и из сочувствия Сашку
напоили мертвецки. Он пробовал кривляться, гримастничать, прищуривать глаза,
но из его кротких смешных глаз глядели грусть и ужас. Один здоровенный
рабочий, ремеслом кательщик, вдруг вызвался идти на войну вместо Сашки. Всем
была ясна очевидная глупость такого предложения, но Сашка растрогался,
прослезился, обнял котельного мастера и тут же подарил ему свою скрипку. А
Белочку он оставил буфетчице.
- Мадам Иванова, вы же смотрите за собачкой. Может, я и не вернусь, так
будет вам память о Сашке. Белинька, собачка моя! Смотрите, облизывается. Ах
ты, моя бедная... И ее попрошу вас, мадам Иванова. У меня за хозяином
остались деньги, так вы получите и отправьте... Я вам напишу адреса. В
Гомеле у меня есть двоюродный брат, у него семья, и еще в Жмеринке живет
вдова племянника. Я им каждый месяц...Что ж мы, евреи, такой народ...мы
любим родственников. А я сирота, я одинокий. Прощайте же, мадам Иванова.
- Прощайте, Саша! Давайте хоть поцелуемся на прощание-то. Сколько
лет... И - вы не сердитесь - я вас перекрещу на дорогу.
Сашкины глаза были глубоко печальны, но он не мог удержаться, чтобы не
спаясничать напоследок:
- А что, мадам Иванова, я от русского креста не подохну?

VI

Гамбринус опустел и заглох,точно он осиротел без Сашки и его скрипки.
Хозяин пробовал было пригласить в виде приманки квартет бродячих
мандолинистов, из которых один,одетый опереточным англичанином с рыжими
баками и наклейным носом, в клетчатых панталонах и в воротничке выше ушей,
исполнял с эстрады комические куплеты и бесстыдные телодвижения. Но квартет
не имел ровно никакого успеха: наоборорт, мандолинистам свистали и бросали в
них огрызками сосисок, а главного комика однажды поколотили тендеровские
рыбаки за непочтительный отзыв о Сашке.
Однако, по старой памяти, Гамбринус еще посещался морскими и портовыми
молодцами из тех, кого война не повлекла на смерть и страдания. Сначала о
Сашке вспоминали каждый вечер:
-Эх, Сашку бы теперь! Душе без него тесно...
- Да-а... Где-то ты витаешь, мил-любезный друг, Сашенька?
В полях Манжу-у-урии далеко...-
заводил кто-нибудь новую сезонную песню, смущенно замолкал, а другой
произносил неожиданно:
- Раны бывают сквозные, колотые и рубленные. А бывают и рваные...
Сибе с победой проздравляю,
Тябе с оторванной рукой...
- Постой, не скули... Мадам Иванова, от Сашки нет ли каких известий?
Письма или открыточки?
Мадам Иванова теперь целыми вечерами читала газету, держа ее от себя на
расстоянии вытянутой руки, отклонив голову и шевеля губами. Белочка лежала у
нее на коленях и мирно похрапывала. Буфетчица далеко уже не походила на
бодрого капитана, стоящего на посту, а ее команда бродила по пивной вялая и
заспанная.
На вопрос о Сашкиной судьбе она медленно качала головой.
- Ничего не знаю... И писем нет, и из газет ничего не известно.
Потом медленно снимала очки, клала их вместе с газетой, рядом с теплой,
угревшейся Белочкой, и, отвернувшись, тихонько всхлипывала.
Иногда она, склоняясь к собачке, говорила жалобным, трогательным
голоском:
- Что, Белинька? Что, собаченька? Где наш Саша? А? Где наш хозяин?
Белочка подымала кверху деликатную мордочку, моргала влажными черными
глазами и в тон буфетчице начинала тихонько подвывать:
- А-у-у-у...Ау-ф...А-у-у...
Но... все обтачивает и смывает время. Мандолинистов сменили
балалаечники, балалаечников - русско-малороссийский хор с девицами, и,
наконец, прочнее других утвердился в Гамбринусе известный Лешка -гармонист,
по профессии вор, но решивший, вследствие женитьбы, искать правильных путей.
Его давно знали по разным трактирам, а потому терпели и здесь, да, впрочем,
и надо было терпеть, дела в Гамбринусе шди очень плохо.
Проходили месяцы, прошел год. О Сашке теперь никто не вспоминал, кроме
мадам Ивановой, да и та, больше не плакала при его имени. Прошел еще год.
Должно быть, о Сашке забыла даже и беленькая собачка.
Но, вопреки Сашкиному сомнению, он не только не подох от русского
креста, но не был даже ни разу ранен, хотя участвовал в трех больших битвах
и однажды ходил в атаку впереди батальона в составе музыкальной команды,
куда его зачислили играть на флейте. Под Вафангоу он попал в плен и по
окончании войны был привезен на германском параходе в тот самый порт, где
работали и буйствовали его друзья.
Весть о его прибытии, как электрический ток, разнеслась по всем
гаваням, молам, пристаням и мастерским... Вечером в Гамбринусе было так
много народа, что большинству приходилось стоять, кружки с пивом
передавались из рук в руки через головы и хотя многие ушли в этот день не
плативши, Гамбринус торговал, как никогда. Котельный мастер принес Сашкину
скрипку, бережно завернутую в женин платок, который он тут же и пропил.
Откуда-то раздобыли последнего по времени Сашкина аккомпаниатора. Лешка -
гармонист, человек самолюбивый и самомнительный, вломился было в амбицию. "Я
получаю поденно, и у меня контракт!" - твердил он упрямо. Но его попросту
выбросили за дверь и наверное поколотили бы, если бы не Сашкино
заступничество.
Уж наверно ни один из отечественных героев времен японской войны не
видел такой сердечной и бурной встречи, какую сделали Сашке! Сильные,
корявые руки подхватывали его, поднимали на воздух и с такой силой
подбрасывали вверх, что чуть не расшибли Сашку о потолок. И кричали так
оглушительно, что газовые язычки гасли, а городовой несколько раз заходил в
пивную и упрашивал, "чтобы потише, потому что на улице очень громко".
В этот вечер Сашка переиграл все любимые песни и танцы Гамбринуса.
Играл он также и японские песенки, зученные им в плену, но они не
понравились слушателям. Мадам Иванова, словно ожившая, опять бодро держалась
над своим капитанским мостиком, а Белка сидела у Сашки на коленях и изжала
от радости. Случалось, что когда Сашка переставал играть, то какой-нибудь
простодушный рыбалов, только теперь осмысливший чудо Сашкиного возвращения,
вдруг восклицал с наивным и радостныи изумлением: - Братцы, да ведь это
Сашка!
Густым ржанием и веселым сквернословием наполнялись залы Гамбринуса, и
опять Сашку хватали, бросали под потолок, орали, пили, чокались и обливали
друг друга пивом.
Сашка, казалось совсем не изменился и не постарел за свое отсуствие:
время и бедствия так же мало действовали на его наружность, как и на лепного
Гамбринуса, охранителя и покровителя пивной. Но мадам Иванова с чуткостью
сердечной женщины заметила, что из глаз Сашки не только не исчезло выражение
ужаса и тоски, которые она видела в них при прощании, но стало еще глубже и
значительнее. Сашка по-прежнему паясничал, подмигивал и собирал на лбу
морщины, но мадам Иванова чувствовала, что он притворяется.


♥ КроШкА КеТТи, каЖетьСя КраснЕеТ...=)) ♥

____________________________--
КалиСтратОва КатЮ...^^

 
КатюшкаДата: Понедельник, 05.05.2008, 18:38 | Сообщение # 13
(= КроШка ♥ КеТТи =)
Группа: Администраторы
Сообщений: 54
Репутация: 5
Статус: Offline
VII

Все пошло своим порядком, как будто вовсе не было ни войны, ни
Сашкиного пленения в Нагасаки. Так же праздновали счастливый улов белуги и
лобана рыбаки в сапогах-великанах, так же плясали воровские подруги, и Сашка
по-прежнему играл матросские песни, привеэенные из всех гаваней земного
шара.
Но уже близились переменчивые, бурные времена. Однажды вечером весь
город загудел, заволновался, точно встревожанный набатом, и в необычний час
на улицах стало черно от народа. Маленькие белые листки ходили по рукам
вместе с чудесным словом: "свобода", которое в этот вечер без числа
повторяля вся необъятная, доверчивая страна.
Настали какие-то светлые, праздничные, ликующие дни, и сияние их
озоряло даже подземелье Гамбринуса. Приходили студенты, рабочие, приходили
молодые, красивые девушки. Люди с горящими глазами становились на бочки, так
много видевшие на своем веку, и говорили. Не все было понятно в этих словах,
но от этой пляменной надежды и великой любви, которая в них звучала,
трепетало сердце и раскрывалось им на встречу.
- Сашка, марсельезу! Ж-жарь! Марсельезу!
Нет, это было совсем не похоже на ту марсельезу, которую скрепя сердце
разрешил играть градоначальник в неделю франко-русских восторгов. По улицам
ходили бесконечные процессии с красными флагами и пением. На женщинах алели
красные ленточки и красные цветы. Встречались совсем незнакомые люди и
вдруг, светло улыбнувшись, пожимали руки друг другу...
Но вся эта радость мгновенно исчезла, точно ее смыло, как следы детских
ножек на морском побережье. В Гамбринус однажды влетел помощник пристава,
толстый, маленький, задыхающийся, с выпученными глазами, темно-красный, как
очень спелый томат.
-Что? Кто здесь хозяин? - хрипел он. - Подавай хозяина!
Он увидел Сашку, стоящего со скрипкой.
- Ты хозяин? Молчать! Что? Гимны играете? Чтобы никаких гимнов!
- Никаких гимнов больше не будет, ваше превосходительство, - спокойно
ответил Сашка.
Полицейский посизел, приблизил к самому носу Сашки указательный палец,
поднятый вверх, и грозно покачал им влево и вправо.
- Ник-как-ких!
- Слушаю, ваше превосходительство, никаких.
- Я вам покажу революцию, я вам покаж-у-у-у!
Помощник пристава, как бомба, вылетел из пивной, и с его уходом всех
придавило уныние.
И на весь город опустился мрак. Ходили темные, тревожные, омерзительные
слухи. Говорили с осторожностью, боялись выдать себя взглядом, пугались
своей тени, страшились собственных мыслей. Город в первый раз с ужасом
подумал о той клоаке, которая глухо ворочалась под его ногами, там, внизу, у
моря, и в которую он так много лет выбрасывал свои ядовитые испражнения.
Город забивал щитами зеркальные окна своих великолепных магазинов, охранял
патрулями гордые памятники и расставлял на всякий случай по дворам
прекрасных домов артиллерию. А на окраинах в зловонных каморках и на дырявых
чердаках трепетал, молился и плакал от ужаса избранный народ божий, давно
покинутый гневным библейским богом, но до сих пор верящий, что мера его
тяжелых испытаний еще не исполнена.
Внизу, около моря, в улицах, похожих на темные липкие кишки,
совершалась тайная работа. Настежь были открыты всю ночь двери кабаков,
чайных и ночлежек.
Утром начался погром. Те люди, которые однажды, растроганные общей
чистой радостью и умилением грядущего братства, шли по улицам с пением, под
символами завоеванной свободы, - те же самые люди шли теперь убивать, и шли
не потому, что им было приказано, и не потому, что они питали вражду против
евреев, с которыми часто вели тесную дружбу, и даже не из-за корысти,
которая была сомнительна, а потому, что грязный, хитрый дьявол, живущий в
каждом человеке, шептал им на ухо : " Идите. Все будет безнаказанно:
запретное любопытство убийства, сладострастие насилия, власть над чужой
жизнью.
В дни погромов Сашка свободно ходил по городу со своей смешной
обезьяней, чисто еврейской физиономией. Его не трогали. В нем была та,
непоколебимая душевная смелость, та небоязнь боязни, которая охраняет даже
слабого человека лучше всяких браунингов. Но один раз, когда он, прижатый к
стене дома, сторонился лт толпы, ураганом лившейся во всю ширь улицы,
какой-то каменщик, в красной рубахе и белом фартуке, замахнулся над ним
зубилом и зарычал:
- Жи-ид! Бей жида! В кррровь!
Но кто-то схватил его сзади за руку.
- Стой, черт, это же Сашка. Олух ты, матери твоей в серце, в печень...
Каменщик остановился. Он в эту хмельную, безумную, бредовую секунду
готов был убить кого-угодно - отца, сестру, священника, даже самого
православного бога, но также был готов, как ребенок, послушаться приказаний
каждой твердой воли.
Он осклабился, как идиот, сплюнул и утер нос рукой. Но вдруг в гдаза
ему бросилась белая нервная собачка, которая, дрожа, терлась около Сашки.
Быстро наклонившись, он поймал ее за задние ноги, высоко поднял, ударил
головой о плиты тротуара и побежал. Сашка молча глядел на него. Он бежал,
весь наклонившись вперед, с протянутыми руками, без шапки, сраскрытым ртом и
глазами, кругдыми и белыми от безумия.
На сапоги Сашки брызнул мозг из Белочкиной головы. Сашка отер пятно
платком.

VIII

Затем настало странное время, похожее на сон человека в параличе. По
вечерам во всем городе ни в одном окне не светилось огня, но зато ярко
горели огненные вывески кафешантанов и окна кабачков. Победители проверяли
свою власть, еще не насытясь вдоволь безнаказанностью. Какие-то разнузданные
люди в маньжурских папахах, с георгиевскими лентами в петлицах курток,
ходили по ресторанам и с настойчивой развязносью требовали исполнения
народного гимна н следили за тем, чтобы все вставали. Они вламывались также
в частные квартиры, шарили в краватях, в камодах, требовали водки, денег,
гимна и наполняли воздух пьяной отрыжкой.
Однажды они вдесятиром пришли в Гамбринус и заняли два стола. Они
держали себя самым вызывающим образом, повелительно обращались с прислугой,
плевали через плечи незнакомых соседей, клали ноги на чужие сиденья,
выплескивали на пол пиво под предлогом, что оно не свежее. Их никто не
трогал. Все знали, что это сыщики, и глядели на них с тем же тайным ужасом и
брезгливым любопытством, с каким простой народ смотрит на палачей. Один из
них явно предводительствовал. Это был некто Мотька Гундосый, рыжий, с
перебитым носом, гнусавый человек - как говорили - большой физической силы,
прежде вор, потом вышибала в публичном доме, затем сутенер и сыщик, крещеный
еврей.
Сашка играл "Метелицу".Вдруг Гундосый подошел к нему, крепко задержал
его правую руку и, оборотясь назад, на зрителей, крикнул:
- Гимн! Народный гимн! Братцы, в честь обожаемого монарха... Гимн!
- Гимн! Гимн! - загудели мерзавцы в папахах.
- Гимн! - крикнул вдали одинокий, неуверенный голос.
Но Сашка выдернул руку и сказал спокойно:
- Никаких гимнов.
- Что? - заревел Гундосый.- Те не слушаться! Ах ты жид вонючий!
Сашка наклонился вперед, совсем близко к Гундосому, и, весь
сморщившись, держа опущенную скрипку за гриф, спросил:
- А ты?
- Что а я? - Я жид вонючий. Ну хорошо. А ты? - Я православный. -
Православный? А за сколько?
Весь Гамбринус расхохотался, я Гундосый, белый от злобы, обернулся к
товарищам.
- Братцы! - говорил он дрожащим, плачущим голосом чьи-то чужие,
заученные слова. - Братцы, доколе мы будем терпеть надругания жидов над
престолом и святой церквью?..
Но Сашка, встав на своем возвышении, одни звуком заставил его вновь
обернуться к себе, и никто из посетителей Гамбринуса никогда бы не поверил
бы, что этот смешной, кривляющийся Сашка может говорить так веско и властно.
- Ты! - крикнул Сашка. - Ты, сукин сын! Покажи мне твое лицо, убийца...
Смотри на меня!.. Ну!..
Все произошло быстро, как один миг. Сашкина скрипка высоко поднялась,
быстро мелькнула в воздухе, и трах! - высокий человек в папахе качнулся от
звонкого удара по виску. Скрипка разлетелась в куски. В руках у Сашки
остался только гриф, который он победоносно подымал надд головами толпы.
- Братцы-ы, выруча-ай! - заорал Гундосый.
Но выручать было уже поздно. Мощная стена окружила Сашку и закрыла его.
И та же стена вынесла людей в папахах на улицу.
Но спустя час, когда Сашка, окончив свое дело, выходил из пивной на
тротуар, несколько человек бросилось на него. Кто-то из них ударил Сашку в
глаз, засвистел и сказал подбежавшему городовому:
- В Бульварный участок. По политическому. Вот мой значок.

IX

Теперь вторично и окончательно считали Сашку похороненным. Кто-то видел
всю сцену, проишедшую на тротуаре около пивной, и передал ее другим. А в
Гамбринусе заседали опытные люди, которые знали, что такое за учреждение
Бульварный участок и что такое за штука месть сыщиков.
Но теперь о Сашкиной судьбе гораздо меньше беспокоились, чем в первый
раз, и гораздо скорее забыли о нем. Через два месяца на его месте сидел
новый скрипач ( между прочим, Сашкин ученик ), которого разыскал
аккомпаниатор.
И вот однажды, спустя месяца три, тихим весенним вечером, в то время,
когда музыканты играли вальс "Ожидание", чей-то тонкий голос воскликнул
испуганно:
- Ребята, Сашка!
Все обернулись и встали с бочонков. Да, это был он, дважды воскресший
Сашка, но теперь обросший бородой, исхудалый, бледный. К нему кинулись,
окружили, тискали его, мяли, совали ему кружки с пивом. Но внезапно тот же
голос крикнул:
- Братцы, рука-то!
Все вдруг замолкли. Левая рука у Сашки, скрюченная и точно смятая, была
приворочена локтем к боку. Она, очевидно, не сгибалась и не разгибалась, а
пальцы торчали навсегд около подбородка.
- Что это у тебя, товарищ? - спросил, наконец, волосатый боцман из
"Русского общества".
- Э, глупости...там какое-то сухожилие или что,- ответил Сашка
беспечно.
- Та-а-к...
Опять все помолчали.
- Значит, и "Чабану" теперь конец? - спросил боцман участливо.
- "Чабану"? - переспросил Сашка, и глаза его заиграли. - Эй, ты! -
приказал он с обычной уверенностью аккомпаниатору. - "Чабана" ! Эйн, цвей,
дрей!
Пианист зачастил веселую пляску, недоверчиво оглядываясь назад. Но
Сашка здоровой рукой вынул из кармана какой-то небольшой, в ладонь
величиной, продолговатый черный инструмент с отростком, вставил этот
отросток в рот и, весь изогнувшись налево, насколько ему это позволяла
изуродованная, неподвижная рука, вдруг засвистел на окарине огдушительно
веселого "Чабана".
- Хо-хо-хо! - раскатились радостным смехом эрители.
- Черт! - воскликнул боцман и совсем неожиданно для самого себя сделал
ловкую выходку и пустился выделывать дробные коленца. Подхваченные его
порывом, заплясали гости, женщины и мужчины. Даже лакеи, стараясь не терять
достоинства, с улыбкой перебирали на месте ногами. Даже мадам Иванова, забыв
обязанности капитана на вахте, качала головой в такт огненной пляске и
слегка прищелкивала пальцами. И, может быть, даже сам старый, ноздреватый,
источенный временем Гамбринус пошевеливал бровями, весело глядя на улицу, и
казалось, что из рук изувеченного, скрючившегося Сашки жалкая, наивная
свистулька пела на языке, к сожалению, еще не понятном ни для друзей
Гамбринуса, ни для самого Сашки:
- Ничего! Человека можно искалечить, но искусство все перетерпит и все
победит.


♥ КроШкА КеТТи, каЖетьСя КраснЕеТ...=)) ♥

____________________________--
КалиСтратОва КатЮ...^^

 
КатюшкаДата: Понедельник, 05.05.2008, 18:45 | Сообщение # 14
(= КроШка ♥ КеТТи =)
Группа: Администраторы
Сообщений: 54
Репутация: 5
Статус: Offline
Биография А.И.Куприна.
Александр Иванович Куприн родился 26 августа (7 сентября) 1870 года в городе Наровчат Пензенской губернии.
Отец Александра Ивановича был секретарем мирового судьи. В 1871 году, вскоре после рождения сына, он умер от холеры.
Мать Александра Ивановича происходила из рода обедневших татарских князей Кулунчаковых.
1873 год - мать Куприна вместе с сыном поселяется в московском Кудринском вдовьем доме, атмосферу которого писатель воспроизведет позже в рассказе "Святая ложь".
1876 год - Куприн отдан в московский Разумовский благотворительный сиротский пансион.
1880 - 1888 гг. - Куприн учится во 2-й Московской военной гимназии (реорганизованной во время его учебы в кадетский корпус).
1888 - 1890 гг. - Куприн учится в Московском Александровском военном училище. Выпущен в чине подпоручика. Впечатления от обучения в военных учебных заведениях позже легли в основу повести "На переломе (Кадеты)" и романа "Юнкера".
1889 год - Куприн публикует свое первое произведение в журнале "Русский сатирический листок". Это был сентиментально-романтический рассказ"Последний дебют". В основу сюжета легла небезызвестная в то время история о самоубийстве провинциальной актрисы Е.П. Кадминой. За публикацию рассказа писатель был заключен на гауптвахту - юнкера не имели права печатать свои произведения без особого разрешения начальства.
1891 - 1894 гг. - Куприн служит в Подольской губернии, в 46-м Днепровском полку. Продолжает заниматься литературой. Армейская жизнь описана им в рассказах 1890 - 1900 годов: "Из отдаленного прошлого" ("Дознание"), "Куст сирени", "Ночлег", "Ночная смена", "Прапорщик армейский", "Поход".
1894 год - Куприн выходит в отставку в звании поручика. В этом году он много путешествует по югу России и Украине. Писатель не владел ни одной гражданской профессией, поэтому пробовал себя в различных сферах деятельности: был грузчиком, кладовщиком, лесным объездчиком, землемером, псаломщиком, корректором, управляющим имением и даже зубным врачом. Полученные именно в это время опыт и впечатления легли в основу его будущего творчества. В это же время Куприн успевает сотрудничать с киевскими газетами "Жизнь и искусство", "Киевское слово", "Киевлянин". В них же печатаются его рассказы, стихотворения и сценки, так же как и судебные очерки, политическая хроника и обычные рядовые заметки. Подписываются они разными фамилиями. Среди псевдонимов Куприна: К-н, Алеко, А. Незабудкин, А. Поспелов.
1896 год - у Куприна выходит книга нравоописательных очерков "Киевские типы".
Декабрь 1896 года - в журнале "Русское богатство" опубликована повесть А.И. Куприна "Молох".
1897 год - выходит сборник рассказов А.И. Куприна "Миниатюры".
Этот же год - писатель путешествует по Волынской губернии. На впечатлениях, полученных во время этого путешествия, был выстроен цикл "Полесские рассказы": "Олеся", "В лесной глуши", "Оборотень", "На глухарей".
1901 год - Куприн переезжает в Петербург. Здесь некоторое время он заведует отделом беллетристики "Журнала для всех".
В этом же году Куприн женится на М.К. Давыдовой - издательнице журнала "Мир Божий".
1903 год - рождение дочери Лидии.
1900-е годы - Куприн активно печатается в петербургских журналах "Русское богатство", "Мир Божий", "Журнал для всех" и других. На свет выходят его рассказы, рецензии и критические статьи. В этот период написаны рассказы "В цирке", "Болото", "Трус", "Конокрады", "Жидовка", "Белый пудель" и повесть "Поединок". В это же время Куприн вливается в литературное окружение М. Горького.
Вторая половина 1900-х годов - в творчестве Куприна усиливается социальная тематика. Примером этому могут послужить рассказы "Река жизни", "Свадьба", очерк "События в Севастополе". В некоторых рассказах возникает проблема "маленького человека": "Гамбринус", "Святая ложь", "Гранатовый браслет".
1907 год - Куприн женится во второй раз. Его жена - Е.М. Гейнрих, племянница Д.Н. Мамина-Сибиряка.
1908 год - в новом браке у Куприна рождается дочь Ксения.
1909 год - написана первая часть повести "Яма".
1900 - 1910 гг. - в своих произведениях Куприн обращается к философским мотивам. Он пишет цикл лирико-философских миниатюр, по стилю больше похожих на стихотворения в прозе: "Белые ночи", "Вечерний гость", "О пуделе" и другие. В некоторые рассказы вплетаются элементы фантастики ("Звезда Соломона"), используются библейские сюжеты ("Суламифь") и народные легенды ("Два святителя").
1912 год - Куприн путешествует по Франции и Италии. Впечатления об этом путешествии отразились позже в цикле путевых очерков "Лазурные берега".
В этот период жизни писатель активно осваивает новые, никому незнакомые ранее виды деятельности: поднимается на воздушном шаре, совершает полет на аэроплане (едва не закончившийся трагически), спускается под воду в водолазном костюме.
1915 год - написана вторая часть повести "Яма".
1916 год - написана третья часть повести "Яма".
Период Первой мировой войны - Куприн-патриот организует госпиталь для раненых солдат в Гатчине.
1917 год - Куприн положительно относится к Февральской революции. Работает редактором газеты "Свободная Россия", издававшейся партией левых эсеров. К событиям октября 1917 года Куприн отнесся неоднозначно: он верил в "кристальную чистоту" вождей революции, но опасался за культурное наследие России и будущее всего человечества. Свои опасения писатель изложил в рассказе "Старость мира".
1918 год - стопроцентно отрицательно Куприн воспринял проводимую большевиками политику военного коммунизма и террор. В газете "Петроградское эхо" писатель выступил против насилия и в защиту свободы слова.
1918 - 1919 гг. - Куприн работает в издательстве "Всемирная литература", созданном М. Горьким. После прихода в Гатчину белых войск, редактирует газету "Приневский край" (издававшуюся штабом Юденича).
Октябрь 1919 года - Куприн с семьей уезжает сначала в Финляндию, а затем в Париж. В общей сложности Куприн провел в эмиграции 17 лет. В первые годы сотрудничал с русскоязычными изданиями, описывая послеоктябрьские события в России.
1920 - 1930-е гг. - Куприн выпускает циклы очерков "Юг благословенный", "Париж домашний"; сборники рассказов "Купол Св. Исаакия Далматского", "Колесо времени", "Елань". В эти же годы выходит роман "Жанетта. Принцесса четырех улиц". Основная тема произведений этого периода - жизнь в России до 1917 года. Тоскуя по родине, Куприн пишет повести и рассказы на темы русской истории ("Тень императора"), русской природы ("Ночная фиалка"). Из-под его пера выходят также сказки и легенды ("Синяя звезда", "Четверо нищих", "Кисмет").
1932 год - завершен автобиографический роман "Юнкера".
Май 1937 года - Куприн с семьей возвращаются в Россию. Писатель уже смертельно болен - у него рак пищевода. Поводов для возвращения было множество: и ностальгия, и материальные затруднения, и сложности с публикацией произведений в эмигрантской печати. Активная советская пропаганда тоже сделала свое дело.
1937 год - в советских газетах печатаются интервью с писателем и его публицистический очерк "Москва родная".
25 августа 1938 года - А.И. Куприн умирает. Похоронен в Санкт-Петербурге на Волковом кладбище.


♥ КроШкА КеТТи, каЖетьСя КраснЕеТ...=)) ♥

____________________________--
КалиСтратОва КатЮ...^^

 
Форум » Форум » Форум для всех » А. И. Куприн. (Рассказы Куприна.)
Страница 1 из 11
Поиск:


Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz